И всё же, глядя на безупречно накрытый стол, серебряные приборы, хрусталь бокалов и мягкий свет люстры, она вновь поймала себя на мысли: Хочу так. Хочу, чтобы это было моим домом. Чтобы за этим столом сидела я, не как гостья, а как хозяйка.
Василий поднял на Аню тяжёлый, чуть затуманенный взгляд, и его голос, низкий и уже заметно смягчённый алкоголем, разрезал тёплый гул разговора.
— Твоя же фамилия… Смольная? — спросил он, как будто вдруг вспомнив что-то важное.
Аня, не ожидавшая от него прямого обращения, чуть вздрогнула и растерянно кивнула. Сердце сразу кольнуло неприятным предчувствием.
Хозяин дома, расслабленно откинувшись в кресле, держал в руке бокал с янтарной жидкостью. За вечер он уже не раз подливал себе виски, и сейчас в его движениях появлялась ленивость, а в голосе — оттенок откровенности, которой в трезвом состоянии он бы, возможно, и не позволил.
— Помню дело твоих родителей… — начал он, слегка прикрыв глаза, будто погружаясь в давние воспоминания. — Я тогда только начинал свою карьеру. Мутное оно было, это дело… Даже тогда многие сомневались, что твои родители действительно замешаны в том убийстве.
Аня почувствовала, как холодок пробежал по спине. Она не дышала, вслушиваясь в каждое его слово.
— Но право слово, — продолжал Василий, — они ведь были средними по силе… Какие им смертельные проклятия? Это смешно. Но тогда… — он вздохнул и чуть поморщился, — всем было не до того. Других проблем в стране хватало, и никто особенно копаться не стал. А тут кто-то донёс, что твои родители вроде как были в конфликте с убитым… Вот их и того…
Он сделал характерный жест рукой, будто стряхивая невидимую пыль со стола — и этим движением приговорил.
Елизавета Петровна в этот момент будто окаменела. Её руки, только что спокойно лежавшие на коленях, слегка сжались в кулаки. Она не произнесла ни слова, но её глаза метнулись от мужа к Ане, потом к Кате, снова к мужу — в них была явная тревога.
Катя, словно почувствовав, как внутри Ани всё напряглось, мягко коснулась её руки под столом и чуть сжала пальцы, передавая ту самую тихую, но ощутимую поддержку.
Аня с трудом проглотила ком в горле.
— Вы… имеете в виду… — начала она тихо, но в этот момент Елизавета резко, почти нервно перебила её:
— Ой, да не обращай внимания, — хозяйка изобразила лёгкую улыбку, но в её голосе звучала напряжённая фальшь. — Столько времени прошло… Сейчас концов уже не найти. — Она бросила на мужа взгляд, в котором читалось немое требование прекратить разговор.
— Лиза, — осадил её Василий, чуть нахмурившись, но не грубо, скорее с укором. — Нет, Аня, я скажу. Думаю, твои родители были невиновны.
Он поставил бокал на стол, слегка наклонился вперёд и посмотрел на неё уже серьёзнее, чем минуту назад:
— До прихода Антона Волкова в инквизицию был полный беспорядок. Бардак, я бы даже сказал. Следствие тогда работало… ну, как попало. Очень жаль твоих родителей. Очень жаль.
В комнате повисла пауза. Только тихий звон столовых приборов, когда один из слуг аккуратно убирал пустые тарелки, нарушал тишину. Аня, опустив глаза, пыталась совладать с дыханием. Слова Василия крутились в голове, как заевшая пластинка: невиновны… беспорядок… жаль.
Аня сидела, опустив взгляд в тарелку, но еда вдруг потеряла всякий вкус. Каждое слово Василия будто застряло в её голове, обволакивая тяжёлым, липким туманом. Невиновны… беспорядок… жаль… — эти обрывки фраз глухо отдавались в висках, словно кто-то медленно и намеренно повторял их прямо у неё в ушах.
Она чувствовала, как горло сжимается, и боялась, что, если поднимет глаза, в них выдадут себя слёзы. Катина ладонь всё ещё лежала на её руке — тёплая, осторожная, будто боялась спугнуть её хрупкое самообладание.
Василий молчал, откинувшись на спинку кресла, с задумчивым видом поворачивал бокал в руках. Елизавета Петровна сосредоточенно резала ножом мясо, но делала это с какой-то излишней тщательностью, как будто каждая линия на тарелке могла отвлечь от неловкости момента.