Слуги бесшумно сменяли блюда, ставили новые приборы, наполняли бокалы вином. Но разговор не возобновлялся. Воздух в огромной столовой стал тяжёлым, как перед грозой, и тишина уже не казалась уютной — она давила.
Катя пару раз пыталась вставить что-то нейтральное — о новой выставке, о погоде, о лекции в университете, — но её слова повисали в воздухе и растворялись, не встретив поддержки. Даже она, обычно лёгкая и непринуждённая, выглядела скованной.
Аня всё время думала о сказанном. Она представляла лица родителей, как они смеялись в редкие минуты семейного счастья, и рядом — картину из слов Василия: следствие, спешка, чьи-то доносы… и печать вины, которая теперь навсегда висела и на ней самой.
Вино в бокале слегка дрожало от того, что Аня невольно тронула его рукой. Она медленно поднесла его к губам, но не почувствовала ни вкуса, ни аромата — только холодный привкус металла во рту и глухой ком в груди.
Ужин тянулся бесконечно. Казалось, что время остановилось, и никто за этим столом не решится снова заговорить о чём-то живом и настоящем.
После ужина, когда за Аней уже захлопнулась дверь и её увёз водитель, в доме словно повисла густая, тяжёлая тишина. Катя уже направлялась в свою комнату, надеясь тихо проскользнуть мимо родителей, но голос матери, резкий и холодный, остановил её на полпути:
— Екатерина, останься. Нам нужно поговорить.
Катя чуть замедлила шаг, плечи её невольно напряглись. В груди закололо — она прекрасно знала, чем обычно заканчиваются такие «разговоры». В голове промелькнула решительная мысль: Если она снова начнёт про этот дурацкий брак с Волковым, я просто встану и уйду. Пусть хоть кричит, хоть бьётся в истерике — я больше это терпеть не буду.
Она толкнула дверь в кабинет отца. Мягкий свет лампы выхватывал из темноты массивный письменный стол, полированный, с идеально ровными стопками бумаг. Отец сидел за ним, чуть ссутулившись, с бокалом наполовину пустого виски, устало глядя в одну точку. Мать стояла у окна, сжимая платок в руках так, что костяшки пальцев побелели.
— Ужин прошёл ужасно, — Елизавета Петровна произнесла это глухо, но в её голосе была напряжённая дрожь. — Просто отвратительно.
— Мам, ну чего ты… — осторожно начала Катя.
— Нет, Катя, даже не вздумай защищать свою подружку, — голос матери неожиданно сорвался на более высокую ноту, а руки с платком начали мелко дрожать. — К ней у меня, собственно, претензий нет. Она… вела себя прилично, манеры заметно подтянула. Но она… копирует тебя! — Елизавета почти шёпотом, но с надрывом выдохнула эти слова, будто признавалась в чём-то глубоко личном. — Ты понимаешь, как это ужасно смотреть? Даже духи… те же самые, что и у тебя.
Она резко отвернулась к окну, и в её жестах появилась та странная, тихая истеричность, когда человек не кричит, но каждое движение и слово пропитаны раздражением и какой-то внутренней болью.
— Лиза, — осадил её Василий, устало потирая виски.
— Нет, ты не понимаешь! — почти прошептала она, с силой сжав платок. — Сидит она там, в твоём кресле, в Катиных старых вещах, в моём доме… и всё время это чувство — будто кто-то подбирает крошки с нашего стола!
— Хватит, — уже жёстче произнёс Василий, и повернулся к дочери. — Катенька, передай Ане от меня извинения. Не стоило мне поднимать ту тему. Столько лет прошло…
— Да, много лет, — тихо ответила Катя, но в её голосе появилась твёрдость. — Но если ты прав, и её родители были невиновны, то из-за чужой ошибки она потеряла всё. Родителей. Дом. Будущее.
Василий опустил голову, словно признавая тяжесть этих слов.
— Понимаю. И если бы они были живы… возможно, мы бы дружили семьями.
Елизавета резко развернулась, глаза её блеснули, и в голосе прорезалась паническая нотка:
— Дорогой, о чём ты говоришь?! Какая дружба?! С магами?!
— Лиза, ты, видимо, забыла, — начал Василий твёрдо, — что Смольные были старейшей магической семьёй в стране. Богаты, влиятельны. Их сожгли за убийство церковника.
— Вот именно! — почти выкрикнула она, но тут же опустила голос до того самого дрожащего шёпота, в котором было больше яда, чем в крике. — Убийство церковника… Позор на весь род! И пусть ты мне хоть сто раз скажешь, что они были невиновны — всё равно этот шлейф никуда не денется.