Василий глотнул виски и, глядя в одну точку, проговорил:
— Аня, возможно, и не знает, но могла бы быть наследницей состояния и связей, о которых многие могут только мечтать… Но всё это у неё отняли.
Катя почувствовала, как у неё в горле встал тяжёлый ком. Она почти физически видела ту жизнь, что могла бы быть у Ани — просторный дом, дорогие платья, вечера в театрах, светлые завтраки в зимнем саду… И всё это исчезло, даже не начавшись.
А тишина в кабинете после этих слов стала настолько плотной, что казалось — она глушит дыхание.
Катя, едва прикрыв за собой дверь своей комнаты, рухнула на кровать, но сном и не пахло. Мысли крутились вихрем — фрагменты разговора родителей, обрывки собственных воспоминаний о том, что когда-то слышала о семье Ани. Всё это складывалось в одну чёткую картину: она должна знать.
Не «может быть», не «когда-нибудь потом», а прямо сейчас. Пусть поймёт, что у неё забрали. Пусть осознает весь масштаб.
Катя включила диктофон, но уже на первых словах голос дрогнул. Она пыталась говорить ровно, но в каждом предложении то и дело прорывались всхлипы. Слова сбивались, фразы обрывались на полуслове, потом снова продолжались, иногда слишком резко.
— Ань… я… сегодня, за ужином… папа сказал… — глухой вдох, долгий, дрожащий. — Твои родители… возможно… были невиновны. Их подставили. Их обвинили в убийстве церковника… но доказательств, говорят, не было. Это было дело… громкое, политическое… их… просто сожгли. Понимаешь? — голос её сорвался, она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Ты… ты могла жить иначе. Совсем иначе…
В какой-то момент она замолчала на целых полминуты, только слышалось неровное дыхание. Потом снова:
— Дом… огромный, как у нас. Деньги, связи… всё это должно было быть твоим. И они… просто забрали. Из-за чьей-то ошибки… или чьей-то мести…
Сообщение вышло длинным, сбивчивым, как поток сознания, в котором смешивались злость, обида и чувство несправедливости за подругу.
Аня сидела на своём диване, сжав телефон в руках так, будто могла раздавить его. Шторы были задернуты, комната тонула в мягком полумраке. Первые секунды она слушала, не мигая, с каким-то странным оцепенением. Потом слова Кати начали медленно доходить до сознания, и внутри что-то хрустнуло.
Слёзы хлынули почти сразу. Они были горячие, обжигающие, капали на руки, стекали по подбородку. Она не просто плакала — её трясло, дыхание сбивалось, а сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди.
Из-за одной ошибки…
В голове крутились картинки: она в роскошном доме, в дорогих платьях, на приёмах, где её называют по имени и уважают. Она смеётся, она свободна, у неё всё. И тут же — реальность: тесная однокомнатная квартира, вечная усталость, работа на износ, холодное метро по утрам.
— Ненавижу… — прошептала она, не сразу поняв, что говорит это вслух. — Ненавижу всех вас…
Ненавидела тех, кто подставил её родителей. Тех, кто судил. Тех, кто молчал. Ненавидела церковников, инквизиторов, этот весь гнилой порядок. И особенно — себя, за то, что всё это время она смиренно жила, даже не пытаясь узнать правду.
Она сжалась в комок на диване, обхватив колени, и слушала сообщение снова и снова, пока слова Кати не начали резать слух, а собственные рыдания не превратились в глухие судорожные всхлипы.
Аня знала — теперь её жизнь уже никогда не будет прежней.
Глава 6
В Ане словно что-то переломилось после того разговора с Катей. Снаружи — та же безупречная, ухоженная, вежливая секретарша, которая приходила вовремя, держала осанку и улыбалась, когда нужно. Но внутри всё кипело. Злость сидела глубоко, в самом сердце, и расползалась по венам едким холодом. Она не могла даже точно сказать, на кого злится сильнее — на церковь, инквизицию, тех, кто вёл то дело, или на весь мир сразу.
Каждое утро, проходя мимо серого громоздкого здания инквизиции, она ощущала подступающую к горлу тошноту. А встречая Катю — ловила себя на том, что улыбается, но в глазах прячется совсем не дружелюбный блеск. Зависть, которая раньше просто грызла, теперь переплелась с яростью. У Кати было то, что должно было принадлежать ей.
В то утро Аня пришла чуть раньше обычного — стрелки на часах показывали ровно семь. Она всё ещё мысленно прокручивала вчерашние дела, когда взгляд упал на массивный букет алых роз, стоящий прямо на её столе.