Аня стояла перед зеркалом, поправляя тонкий ремешок на плаще и оценивающе глядя на свой отражённый силуэт. Сегодня в инквизиции был юбилей — шумное, торжественное мероприятие, полное блеска, речей и улыбок, которые слишком часто были лишь масками. Для большинства присутствующих это был повод напиться, завести полезные знакомства и продемонстрировать себя в самом выгодном свете. Для Ани — скорее необходимость. Отсутствие без уважительной причины заметили бы, и объясняться потом было бы куда сложнее, чем просто прийти.
Она взяла в руки чехол с вечерним платьем — тяжёлый, шелестящий тканью при каждом движении — и вышла. На улице стоял прозрачный, свежий вечер: холодок пробирался под плащ, но воздух был таким чистым, что дышалось легко, почти пьяняще. Аня выбрала путь через парк — короткая тропинка, но зато с тихим шелестом веток над головой, с запахом опавшей листвы и далёким криком ворон. Каждый шаг по покрытой золотисто-коричневым ковром аллее казался отдельной паузой перед грядущей суматохой праздника.
"Ну что ж… юбилей так юбилей," — подумала она, чуть сильнее сжав пальцы на ручке чехла. Её это торжество никак не вдохновляло, но она понимала, что такие мероприятия — часть её новой реальности.
В приёмной инквизиции было тише, чем обычно: основная работа сегодня шла на подготовку зала для вечера. Уже сев за свой стол, Аня достала телефон — среди документов, поручений и постоянного потока людей в её жизни стало заметно меньше места для подруги. Она скучала по Кате, по её заразительному смеху, лёгкости, с которой та относилась к жизни.
Аня: ты сегодня будешь на празднике?
Ответ пришёл почти мгновенно, будто Катя только и ждала этого вопроса.
Катя: Да, а после поедем к тебе, я твою новую квартиру посмотрю, возьмём бутылку вина.
Аня улыбнулась уголками губ. Её взгляд скользнул к чехлу с платьем, прислонённому к ножке стола. В голове возникла картинка: они вдвоём, на её новой кухне, с бокалами вина, обсуждают всё подряд — от сплетен до планов. И пусть впереди шумный вечер с чужими лицами и натянутыми речами, в глубине души она уже ждала именно этот момент — когда праздник закончится, и останется только тёплый свет лампы, шёпот разговоров и ощущение, что хоть кто-то в этом городе действительно близок.
Солнечный луч пробивался сквозь плотные бежевые шторы, едва касаясь золотистого ковра в просторной спальне. Катя, свернувшись калачиком под мягким пуховым одеялом, только начала проваливаться в сладкую, глубокую дрёму после тревожной ночи, как дверь распахнулась с резким хлопком, от которого она вздрогнула всем телом.
— Екатерина, просыпайся! — голос матери разрезал тишину, как лезвие ножа, холодный и требовательный.
Елизавета Петровна вошла в комнату так, словно была её полноправной хозяйкой — что, по сути, было правдой. Высокая, в идеально выглаженном шёлковом халате глубокого изумрудного цвета, она держалась так, будто каждая минута её времени была на вес золота.
Катя с усилием приоткрыла один глаз и снова зажмурилась, молясь, чтобы это был сон. Господи, надо было вчера, после ужина, бежать домой. Хоть среди ночи, хоть пешком, но бежать. В её квартире в центре мать не имела такого влияния, там можно было закрыть дверь, выключить телефон и хотя бы на пару дней исчезнуть. Но здесь… здесь она была на её территории, и Елизавета могла делать что угодно.
— Мам, у меня пары через три часа, — простонала Катя, на автомате закапываясь глубже в одеяло, как в последний бастион.
— Ты сегодня не идёшь в университет, — отчеканила мать.
Эти слова прозвучали так резко и непривычно, что Катя даже приподнялась на локтях, удивлённо глядя на неё. Елизавета никогда не поощряла прогулов, наоборот — требовала от дочери безупречной учёбы, идеальной посещаемости и постоянных пятёрок.
— В смысле? — в голосе Кати прорезалась недоверчивая смешинка, но сердце уже кольнуло тревогой.
— В прямом, — спокойно, но твёрдо произнесла Елизавета, шагая к гардеробной. — Через час придёт стилист, подберёт тебе наряд. Потом визажист, потом парикмахер. Сегодня приём в инквизиции, и ты должна блистать, чтобы Волков обратил на тебя внимание.
Катя застыла, глядя на мать, и внутри у неё всё оборвалось.
— Мам, — выдохнула она, и в этом тихом «мам» было столько усталости, что казалось, она говорила не дочери, а очень взрослой женщине, у которой уже отняли все силы. — Я Волкову не интересна.