Елизавета Петровна обернулась, сложив руки на груди. На её лице отразилась смесь раздражения и холодной уверенности.
— Интересна, — произнесла она, как приговор. — Поверь мне, ещё немного — и он будет твоим. И не возражай.
Катя опустила взгляд в простыни, чувствуя, как в груди растёт тугой, болезненный ком. Она даже не слышит меня. Не видит. Не понимает, что я устала.
Слова матери были как петля, затягивающаяся всё сильнее. Раньше Катя ещё надеялась, что ей дадут закончить университет, хотя бы сделать вид, что она сама выбирает свою жизнь. Но теперь, похоже, Елизавета решила, что чем раньше она «устроит» дочь, тем лучше.
В комнате стало душно, хотя шторы по-прежнему не пропускали утренний свет. Катя обняла колени, уткнулась в них лбом и зажмурилась, чтобы не расплакаться. Но ком в горле был таким острым, что казалось, он сейчас прорвётся наружу.
Господи, я просто хочу жить. По-своему. А она даже этого мне не оставляет.
Катя сидела на краю кровати, спустив босые ноги на мягкий ковёр. Холод от окна медленно пробирался к коже, но она не двигалась. Глаза уставились куда-то в одну точку, на тёмный орнамент ковра, но видела она его словно через пелену. Всё, что сказала мать, продолжало звенеть в голове, как непрекращающийся звон — пустой, металлический, неприятный.
Она знала, что спорить бесполезно. С Елизаветой Петровной спорить в принципе бессмысленно, а особенно — когда та решила, что действует «во благо» дочери. Во благо — эти слова в устах матери всегда означали одно: ты сделаешь так, как я сказала.
— Екатерина, — строго позвала из-за двери Елизавета. — Приведи себя в порядок. Через сорок минут будут.
Катя медленно поднялась, но чувствовала себя так, будто внутри неё всё сдавили в тугой комок, лишивший сил. Шла в ванную, будто ноги налились свинцом.
В зеркале на неё смотрело уставшее лицо с тёмными кругами под глазами. Она провела пальцами по щеке — кожа была бледной, как будто её всю ночь держали в холодной воде. Я выгляжу так, будто мне лет сорок, и я уже всё в этой жизни повидала, — подумала она с горькой усмешкой.
Катя включила воду, умылась, но даже прохладная струя не принесла бодрости. Всё её тело словно утонуло в вязкой, липкой апатии. Она знала, что сейчас начнётся — часами будут крутиться вокруг неё, подбирать платья, цвета помады, делать причёску, но внутри это всё будет казаться чужим.
Вернувшись в комнату, она нашла мать уже у гардеробной. Елизавета Петровна перебирала вешалки, словно готовилась одеть дочь на коронацию.
— Это слишком простое, это слишком тёмное… А вот это, возможно… — бормотала она сама себе. — Екатерина, сядь. Через пару минут стилист приедет, пусть он скажет, какое платье лучше.
Катя послушно опустилась в кресло у окна. Её руки лежали на коленях, пальцы сплелись в замок. Она глядела на мать и понимала: та сейчас счастлива. Она в своей стихии. Организовывает, командует, строит планы, вершит чужую судьбу.
В дверь позвонили. Пришёл первый стилист — мужчина лет тридцати пяти с ухоженной бородой, лёгкой улыбкой и глазами, в которых сразу читалось, что он привык одевать женщин под вкусы заказчика, а не самих женщин. За ним — девушка-визажист с огромным чемоданом, полный кистей, пудр, теней. Следом — мастер по волосам, тащившая увесистый набор расчёсок и плоек.
— Доброе утро! — бодро поздоровались они.
Катя подняла взгляд и кивнула, едва выдавив улыбку.
Дальше всё пошло, как по нотам. Её усадили в центре комнаты, разложили на кровати три платья, разного цвета и фактуры. Мать ходила вокруг, комментировала каждое слово стилиста, иногда перебивая, если что-то не совпадало с её представлением об «идеальном наряде для Екатерины».
Катя молчала. Она стояла в первом платье — нежно-голубом, с глубоким вырезом на спине, — и смотрела на своё отражение. Красивая? Наверное. Только почему это не моя красота, а чужая, придуманная под чьи-то цели?
— Екатерина, держи спину! — резко сказала мать. — Ты сутулишься, а в этом платье это ужасно видно.
Она выпрямилась, как кукла, которую поставили на подставку.
С визажистом всё было так же. Её лицо изучали, как холст, на котором сейчас будут рисовать чужой образ. Катя закрыла глаза, чувствуя, как по векам скользит кисть с тенями. Сначала один слой, потом другой. Запах косметики был тяжёлым, насыщенным, и от него слегка кружилась голова.