Я ведь даже не иду туда ради себя. Это всё ради матери. Ради её идеи, что я должна стать женой Волкова. Не ради любви, не ради счастья. Ради статуса.
Когда дошли до причёски, мастер аккуратно перебирала её густые тёмные волосы, делая мягкие волны. Катя смотрела в зеркало и пыталась найти в отражении хоть какую-то частичку себя. Но видела только тщательно созданный образ — дорогой, безупречный, но чужой.
Часы тянулись медленно, но в конце концов всё было готово. Платье сидело идеально, макияж подчёркивал глаза, волосы блестели. Мать стояла рядом и смотрела на дочь с удовлетворением, как на удачный проект.
— Вот так. Теперь ты выглядишь, как будущая жена Антона Волкова, — произнесла Елизавета Петровна, и в голосе её звучала гордость.
Катя молчала. Она чувствовала, как внутри всё сжимается. Хотелось просто выйти из комнаты, спуститься вниз, выйти за ворота — и больше никогда сюда не возвращаться. Но вместо этого она лишь кивнула.
«Я даже не знаю, как долго ещё смогу так жить,» — подумала она, пока мать давала указания водителю, во сколько подавать машину.
Машина мягко тронулась с места, колёса тихо катились по ровному асфальту, а Катя сидела на заднем сиденье, глядя в боковое окно. Город мелькал — голые ветки деревьев, витрины, редкие прохожие в тёплых куртках, — всё это проплывало мимо, как фон для чужой жизни.
Её пальцы нервно перебирали клатч — маленький, лакированный, идеально подходящий под туфли. Мать настояла на нём, как и на всём остальном. Каждый элемент её внешнего вида сегодня был тщательно подобран не для того, чтобы Кате было удобно, а для того, чтобы она выглядела правильно.
Она старалась думать о чём-то постороннем, но мысли всё равно возвращались к одному — к ощущению, что она едет не на праздник, а на показ, где её будут оценивать. Как товар, который должен понравиться определённому покупателю.
— Екатерина, — мать сидела рядом и чуть наклонилась, — помни, держись прямо, улыбайся, но не слишком широко, будь вежлива и… главное, не смей смотреть на других мужчин так, будто тебе с ними интересно.
Катя кивнула, но слова Елизаветы Петровны пролетели мимо. Она слушала их уже столько лет, что они давно стали белым шумом — раздражающим, но привычным.
Когда машина свернула к зданию инквизиции, Катя заметила, как много огней горит на фасаде. Праздник был действительно масштабным: у входа стояли люди в вечерних платьях и строгих костюмах, вокруг мелькали камеры.
— Веди себя достойно, — шепнула мать, пока водитель открывал дверь.
Холодный воздух обдал лицо. Катя вышла из машины, расправила плечи, словно надевая броню, и пошла к входу. Каблуки стучали по плитке, и этот звук почему-то отдавался в груди тяжёлым эхом.
Внутри было тепло, слишком тепло. Высокие потолки, хрустальные люстры, вино, тихая музыка — всё выглядело идеально, но Катя ощущала себя здесь так же чуждо, как и в собственном отражении утром.
Люди подходили, здоровались, кто-то задерживал на ней взгляд дольше, чем следовало. Она улыбалась — лёгкая, контролируемая улыбка, натянутая до нужной степени.
А потом она заметила Антона Волкова. Он стоял чуть в стороне, разговаривая с кем-то из высокопоставленных гостей. Высокий, собранный, в идеально сидящем костюме. Его взгляд скользнул по залу и на мгновение задержался на ней.
Катя не дрогнула, но внутри у неё будто что-то провалилось. Она вспомнила утренний разговор с матерью и поняла, что сегодня здесь она — всего лишь пешка в чужой игре. И этот взгляд, даже если он был мимолётным, только напомнил ей об этом.
Она сделала глоток шампанского и отвела глаза, стараясь раствориться в толпе.
Надо просто пережить этот вечер. Улыбаться. Поддерживать беседу. Делать вид, что всё нормально. А внутри… внутри можно быть кем угодно, хоть пустотой.
Катя стояла в полукруге каких-то малознакомых женщин — супруг высокопоставленных сотрудников инквизиции, — и отвечала на их дежурные вопросы. Голос у неё был мягкий, спокойный, взгляд слегка рассеянный. Никто бы не догадался, что за этой внешней вежливостью прячется липкая усталость и желание просто исчезнуть.
Она краем глаза следила за матерью — та, как всегда, кружила по залу, обменивалась рукопожатиями и ослепительными улыбками, будто вычерчивала вокруг себя сеть невидимых нитей, которыми хотела опутать весь вечер.