Голос Ани прозвучал тише, чем она планировала, прерывая этот радостный монолог:
— Кать... — она уставилась в свои конспекты, где аккуратные строчки соседствовали с пометками на полях, сделанными разными цветами для удобства запоминания. — У меня до конца месяца осталось тысяч две... если повезёт с клиентами.
На лице Кати мелькнуло искреннее недоумение, словно она впервые столкнулась с понятием финансовых ограничений. Её идеально подкорректированные брови приподнялись, а ногти замерли в воздухе, затем начали нервно постукивать по парте, выбивая невидимую мелодию.
— Ань, ну мы же подруги... — её голос звучал искренне, но в нём слышалась вся глубина той пропасти, что разделяла их миры. Для Кати оплатить ужин — естественный жест дружбы. Для Ани — унизительная милость, напоминание о том, что она всегда будет обязана.
Аня сглотнула, чувствуя, как в горле застревает тот самый горький комок. Она прекрасно помнила, как вчера Катя в коридоре смеялась с группой однокурсников — все они были из того же круга, что и она. А Аня стояла в стороне, как всегда — неловкая, чужая, с вечно сползающим браслетом, прикрывающим клеймо.
— Хорошо... — её согласие прозвучало глухо, как захлопывающаяся дверь подвала. В этот момент резкий звонок разрезал воздух, заставив Катю вздрогнуть и рассыпать несколько страниц своих идеальных конспектов. Аня машинально потянулась помочь их собрать, но их пальцы случайно соприкоснулись, и Катя едва заметно отпрянула — почти незаметно, но достаточно, чтобы Аня всё поняла.
Пара началась. Но слова преподавателя доносились до Ани как сквозь вату. В ушах стоял навязчивый звон, а перед глазами плясали чёрные точки. Она сжала кулаки под партой, чувствуя, как клеймо под браслетом пульсирует в такт учащённому сердцебиению. Осознание пришло с пугающей ясностью — она всегда будет сидеть за этой партой как бедная родственница. Даже в дружбе. Даже в этом классе. Даже в собственной, проклятой магией, жизни.
Когда дверь кабинета распахнулась и в аудиторию вошел преподаватель, разговор между девушками оборвался на полуслове. Катя бросила быстрый взгляд на Аню — в ее глазах мелькнуло что-то сложное, смесь вины и беспокойства. Она осторожно, почти робко, положила свою ухоженную ладонь поверх Аниной руки — эта нежная кожа, покрытая едва уловимым слоем увлажняющего крема, казалась такой чужой на фоне шершавых пальцев подруги.
— Все нормально? — шепнула Катя, наклоняясь ближе.
Аня лишь кивнула, не доверяя своему голосу. Она чувствовала, как тепло Катиной руки проникает сквозь ее холодные пальцы — такая простая, такая недосягаемая для нее роскошь человеческого тепла.
Катя действительно испытывала к Ане теплые чувства. В минуты откровенности она даже признавалась себе, что эта хрупкая, но невероятно упрямая девушка стала ей ближе многих друзей из ее круга. Но были моменты, особенно когда Аня задумывалась и ее взгляд становился отрешенным, когда Катя ловила себя на странном, почти первобытном страхе.
После одного особенно неприятного эпизода Катя решилась поговорить с отцом. Они сидели в просторной столовой их дома, где хрустальные подвески люстры отбрасывали на стены причудливые блики.
— Пап, ты же знаешь Аню... — начала она нерешительно. — Бывает, смотрю на нее и... мне становится не по себе.
Отец, высокий мужчина с проседью в висках, отложил нож.
— Ты слишком впечатлительна, — сказал он спокойно. — Я проверял ее досье — уровень магии ниже среднего. Максимум — снять головную боль или подсушить лужу.
— Но иногда ее глаза...
— Глаза? — Отец нахмурился. — Катя, она обычная девушка. Необычная лишь тем, что пробилась сама, без связей и денег. Это достойно уважения.
Когда Катя впервые привела Аню в их дом, отец сохранял вежливую сдержанность. Позже он признался:
— Я запросил ее досье. Чистая карточка. Ни одного замечания. Для выпускника детдома — это редкость.
Катя сжала пальцы подруги сильнее.
— Мы сегодня после пар... — начала она, но замолчала, увидев, как Аня напряглась.
— Кать, я не могу, — тихо сказала Аня. — У меня...
— Я знаю, — перебила Катя. — Но я хочу, чтобы ты пошла со мной. Пожалуйста.
Аня подняла глаза — в них читалась целая буря эмоций: гордость, стыд, благодарность.
— Хорошо, — прошептала она. — Но только если я потом смогу тебе вернуть.
Катя улыбнулась, но в глазах оставалась тень той непонятной тревоги, которая иногда возникала, когда она слишком долго смотрела в эти странные, слишком светлые глаза своей подруги.
Пара проходила в гнетущей атмосфере. Преподаватель — сухопарый мужчина с вечно нахмуренными бровями — метался перед аудиторией, словно загнанный зверь, и сыпал терминами так быстро, будто от этого зависела его жизнь. Его взгляд, острый и недобрый, то и дело скользил по рядам, задерживаясь на Ане дольше, чем на остальных. Казалось, он ненавидел всех без разбора — и магов, и обычных студентов, и, возможно, даже самого себя.