Катя сидела, прижимая руки к коленям, глядя куда-то в окно, будто за стеклом можно было увидеть ответы на все вопросы. Такси мягко катилось по вечернему городу, мимо витрин, в которых переливались гирлянды, мимо редких прохожих, кутанных в шарфы.
— Не хочу домой, — вдруг тихо сказала Катя, даже не отрывая взгляда от улицы. — Она и туда приедет.
Аня поняла, что «она» — это мать.
— Поехали ко мне, — просто предложила ведьма, и Катя лишь кивнула, не споря.
Квартира Ани встретила их мягким, чуть пряным запахом — хозяйка квартиры оставила в углу на полке ароматическую свечу с корицей, и её еле уловимый аромат до сих пор витал в воздухе.
Катя окинула взглядом комнату.
— Знаешь… тут намного уютнее, чем там, где ты жила раньше, — произнесла она, снимая пальто и осматривая аккуратно расставленную мебель.
— Да, я сама пока не верю, что теперь это мой дом, — ответила Аня с лёгкой улыбкой, хотя внутри всё так же клубился туман.
Они открыли бутылку вина, налили в бокалы, включили тихую фоновую музыку — лёгкий джаз мягко заполнил комнату. Сели на диван, подогнув ноги, и начали неторопливо разговаривать.
— Ты какая-то подавленная, — первой заметила Катя, уже оттаявшая и вернувшая себе ровный тон. Она внимательно всматривалась в лицо подруги, словно пыталась прочитать что-то между словами и жестами.
Аня отвела взгляд и задумчиво повертела бокал в руках.
— Да что-то работы много… Мозг уже не соображает. Представляешь, я вообще не помню приём. Вот зачем Волков к нам подошёл? Не помню.
Катя замерла, чуть наклонив голову.
— Как не помнишь? — в её голосе проскользнуло недоумение. — Ты же с ним тогда нормально разговаривала… даже… ну, как бы это сказать… с интересом.
— Ничего подобного, — отмахнулась Аня, но в голосе прозвучала неуверенность. — У меня всё как в тумане.
Катя нахмурилась.
— Слушай… тебе бы отдохнуть. А то ты у Волкова бегаешь как заведённая. Я понимаю, что у тебя работа… но ты сама на себя посмотри.
Аня хотела отшутиться, но слова застряли в горле. Она действительно чувствовала, что с каждым днём будто теряет часть себя. И то, как Катя на неё смотрела сейчас — с лёгкой тревогой и тихой жалостью, — только усиливало этот дискомфорт.
В комнате было тепло, мягкий свет лампы ложился на стены золотистыми пятнами, вино приятно согревало изнутри… но всё это казалось каким-то искусственным, ненастоящим. Аня чувствовала себя гостьей в своей же жизни.
Аня устало улыбнулась, но в этой улыбке не было радости — лишь механическая привычка растягивать губы, когда от тебя чего-то ждут. Она медленно глотнула вина, ощущая, как прохладная терпкая жидкость скользит по горлу и чуть жжёт изнутри. Бокал тихо стукнулся о стол, когда она поставила его на место. На поверхности вина колыхалось блеклое отражение лампы, вытянутое и дрожащее, как будто и оно неуверенно стоит на месте.
— Отдохнуть… — она повторила это слово почти шёпотом, словно пробуя его на вкус, но во рту оно было сухим и неприятным, как чужое. — Если я отдохну, Катя, то кто будет разбирать его бумаги? Кто будет сидеть с утра до вечера, пока он… — уголок губ чуть дрогнул в нервной усмешке, — решает, кого сегодня оправдать, а кого казнить?
Катя нахмурилась, чуть подалась вперёд, её ладонь невольно сжалась на ножке бокала.
— Ты ведь и раньше работала много. Но сейчас… ты другая. У тебя взгляд какой-то… пустой. И… ты не помнишь приём? Совсем?
Аня повела плечом, будто пытаясь отогнать этот разговор, как назойливую муху.
— Отрывками. Вот куски помню, как будто кадры из фильма — резкие, обрывочные. А остальное… провал.
Катя выдохнула и, не сказав ничего, медленно налила себе ещё вина, глядя на подругу поверх бокала.
— Это ненормально, — сказала она с оттенком твёрдости в голосе. — Слушай, ты хоть ела сегодня нормально?
Аня снова пожала плечами, но на этот раз жест получился какой-то медленный, усталый. И тут в голове мелькнула мысль, такая чёткая, что она даже затаила дыхание. Она действительно не помнила, что ела утром. Не могла вспомнить вкус или запах еды. Не помнила, как вышла из квартиры. Не помнила, как дошла до работы. Вчера… тоже пустота. И, что самое страшное, чем сильнее она пыталась прокрутить эти моменты, тем плотнее становился туман в голове. Как будто кто-то, холодными и чужими пальцами, брал и вырывал куски её жизни, оставляя вместо них серые, безликие пустоты.