Катя всё это время смотрела на неё пристально, но без привычного осуждения. В её взгляде была тихая печаль, смешанная с чем-то почти материнским.
— Знаешь… — тихо сказала она, — ты сейчас похожа на себя только снаружи. А внутри… будто кто-то выключил свет.
Слова задели болезненно, прямо под рёбра. Аня почувствовала, как будто в груди на секунду сжалось что-то живое, пытаясь вырваться. Она опустила глаза и начала водить пальцем по краю бокала, слушая тихое стеклянное пение.
— Просто устала. Всё, — сказала она. И сама услышала, как фальшиво это прозвучало.
Врать Кате было неприятно. Почти физически противно. Но правду она тоже не могла сказать. Потому что… какой правды? Она сама не понимала, что с ней.
В комнате стоял мягкий золотистый полумрак — лампа под абажуром разливала свет широким тёплым пятном, а на стенах плясали едва заметные тени от колышущихся на сквозняке штор. Музыка играла тихо, лениво, как будто из другого мира. От вина по телу медленно расползалось тепло, но оно было холодным внутри, как фальшивый камин в витрине мебельного магазина: огонь есть, но он только нарисованный.
Аня поймала себя на том, что вглядывается в лицо Кати. Её чёткие черты, спокойный взгляд, уверенная осанка — всё это казалось чем-то очень прочным, надёжным. И вдруг в голове вспыхнул вопрос: А если я и правда всё забуду? Если память будет выпадать так же легко, как сейчас? Что от меня тогда останется?
Катя, не замечая её взгляда, откинулась на спинку дивана и поправила подушку за спиной. Этот жест, простой и домашний, почему-то обжёг Аню — напомнил, что в её жизни нет сейчас ни простоты, ни дома, ни внутреннего тепла.
Она быстро поднесла бокал к губам и отхлебнула ещё, надеясь, что терпкая горечь перебьёт мысли. Но вместо этого вкус лишь прилип к языку, сухой и вязкий, а в груди стало тяжело, как перед слезами.
Утро началось с тихого шелеста одежды и звона чашки о блюдце — Катя, собрав волосы в высокий хвост, быстро натягивала пальто. Она бросила короткое:
— Я побежала, у меня пара через сорок минут, — и уже на ходу застёгивала пуговицы.
Дверь за ней закрылась, оставив в квартире тишину, в которой отчётливо слышался только глухой шум улицы за окнами.
Аня ещё какое-то время лежала на диване, глядя в потолок. Мысли двигались вяло, медленно, будто вязли в густом сиропе. Она попыталась вспомнить, о чём они с Катей говорили вчера перед сном — и поймала себя на том, что не может восстановить целые куски вечера. От этого внутри что-то неприятно дрогнуло, но Аня тут же оттолкнула эту мысль.
Нет. Не сейчас.
Ей было отчётливо ясно: если копать глубже, станет только хуже. А у неё и без того хватает забот. Например… да, например, надо наконец перевести их с Антоном отношения из рабочих в личные. Сколько можно ждать? Она уже достаточно «обосновалась» на своём месте, пора делать следующий шаг.
А ещё — кошка. Обязательно кошка. Маленькая, пушистая, с янтарными глазами, которая будет встречать её у двери, когда она возвращается с работы. Хозяйка квартиры, как оказалось, не против животных, и эта мысль уже сама по себе грела Аню изнутри.
Она села на кровати, обхватив руками колени, и задумалась, с чего начать: с поиска питомника или с продуманной «случайной» встречи с Волковым вне работы. Но чем дольше она сидела, тем отчётливее чувствовала, что в голове нет привычной ясности. Мысли не складывались в план, а расползались, как вода по столу.
Соберись, — приказала она себе, вставая и направляясь на кухню. Запах кофе и мягкий утренний свет из окна должны были вернуть ей ощущение контроля. Хоть ненадолго.
На кухне стоял лёгкий запах корицы — он шёл от ароматической свечи, которую Аня зажгла вчера вечером. Свеча уже догорела почти до конца, воск собрался у стеклянных стенок, и от этого почему-то стало чуть грустно.
Она машинально наполнила турку водой, насыпала молотый кофе. Пальцы двигались уверенно, но в голове не было ни одного лишнего звука, ни одного чувства — только пустое эхо. Пламя зажигалки вспыхнуло и погасло, огонь под туркой зашипел.
Аня смотрела, как медленно поднимается пена, и ловила себя на том, что уже минуту думает… о пустоте. Просто о том, что внутри как будто всё выгребли начисто.