Катя задержала взгляд на словах будет Волков, и у неё, как всегда в последнее время, нервно дёрнулся глаз.
Ну конечно… опять он.
Она никогда не испытывала к нему особых чувств, но мать, кажется, превратила его фамилию в личную мантру, способную «спасти» её дочь. И каждый раз, когда Катя слышала это имя, ей хотелось зажать уши и не слушать ни слова.
Она сжала телефон в руке, чувствуя, как раздражение медленно поднимается к горлу.
Она ведь вообще не планировала никуда идти сегодня вечером. Если бы можно было поступить по-своему, она бы уже сейчас написала Ане: «Давай чай попьем в тишине. Без платьев, без приёмов, без Волкова». Сидели бы вместе на её уютной кухне, слушали, как мурлычет новая кошка, и просто молчали — Катя умела ценить такие простые вечера.
Но нет. Мама настаивает. Мама всегда настаивает. И если не согласиться — угрозы действуют безотказно. Карты с деньгами, доступ к счетам — всё под её контролем.
Катя закинула телефон на кровать, откинулась на подушки и прикрыла глаза, пытаясь хоть мысленно сбежать от реальности. Но в голове уже навязчиво крутились обрывки вечернего сценария: давящие взгляды прихожан, длинные ряды лавок, запах ладана, мамино бдительное присутствие рядом… и, возможно, где-то в толпе — Волков, который, скорее всего, даже не посмотрит в её сторону.
От этой мысли стало только хуже.
Лучше бы действительно поехать к Ане. Но нет, придётся стоять под куполом церкви, делать вид, что мне всё это интересно, и изображать послушную дочь.
Катя долго смотрела на экран телефона, словно сомневаясь, стоит ли вообще набирать, но в итоге нажала на нужный контакт. Гудки тянулись бесконечно, и она поймала себя на том, что с каждой секундой сильнее сжимает телефон, будто боится, что он выскользнет из рук.
— Привет, — раздался в трубке знакомый тёплый голос, и в груди у неё сразу стало чуть спокойнее.
— Привет… — выдохнула Катя, прикрывая глаза. — Я просто… хотела тебя услышать.
— Что-то случилось? — Олег сразу насторожился, его голос стал мягче, но в нём появилась напряжённая нотка.
— Мама. — Она коротко рассмеялась, но в этом смехе не было радости. — У неё новый виток. Сегодня тащит меня в церковь. Говорит, там будет Волков. И знаешь, если я не пойду, она… заберёт мои карты.
— Господи… — тихо пробормотал он. — Кать, ты же взрослая.
— Взрослая? — горько усмехнулась она. — Олег, у меня нет ничего своего. Даже ключей от квартиры — и тех больше нет. Всё, что у меня есть, — это то, что мама позволяет.
В трубке повисла пауза. Она знала, что он ищет слова, но, как и всегда, в этой ситуации слов было мало.
— Ты знаешь, что я всегда на твоей стороне, — тихо сказал он. — Если не выдержишь там, просто выйди. Позвони мне. Я приеду.
Катя почувствовала, как внутри разливается то самое чувство безопасности, которое она могла испытывать только рядом с ним. Возможно, в другой жизни они могли бы быть вместе: без этих оков, без навязанных планов, без её матери и чужих амбиций. Он ей нравился — по-настоящему. Милый, внимательный, вежливый. Да, маг. Но разве это плохо?
В их мире — да. Это плохо. Это опасно. И главное — это было бы смертельно для её отношений с матерью.
— Спасибо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я, наверное, буду держаться за мысль, что ты где-то рядом.
— Я всегда рядом, — ответил он просто.
Она ещё пару секунд слушала его дыхание, а потом сбросила звонок, уткнувшись лицом в подушку. Не в этой жизни, Олег. Не в этой.
Катя стояла перед зеркалом, пристально разглядывая своё отражение. Длинное коричневое платье мягко облегало фигуру, подчёркивая тонкую талию и плавный изгиб бёдер, но не броско — как раз так, как ожидала мать: скромно, сдержанно, «по-церковному прилично». Сапоги на небольшом каблуке издавали тихий стук по паркету, когда она сделала пару шагов, проверяя, удобно ли будет в них стоять на длинной проповеди. Макияж — лёгкий, почти невидимый, только чтобы скрыть следы усталости. Из флакончика духов — всего одно лёгкое нажатие, чтобы остался лишь тонкий шлейф, который чувствовался только при близком расстоянии.
Пальцы быстро и уверенно переплели пряди волос в аккуратную косу. Этот жест был почти машинальным, но в нём всё равно сквозила внутренняя собранность — та самая, что всегда помогала Кате держать лицо, даже когда внутри всё рушилось.