Катя стояла у окна, глядя на тёмный, ещё сонный город, и чувствовала, как сердце сжимается от тяжёлого комка в груди. Ночь прошла в рыданиях — тихих, сдержанных, чтобы не услышала мать, но от этого они были только мучительнее. Подушка была влажной, глаза опухли, а тело казалось выжатым, как после долгой болезни.
Обида на мать сидела глубоко, как заноза. Елизавета Петровна не просто давила — она подрезала крылья. В каждое слово матери было вложено ядовитое «ты не справишься без меня» и «только я знаю, как тебе жить». Но ещё больнее было то, что Катя чувствовала: её задели слова о Ане.
Моя Аня… — с тоской подумала она. Перед глазами всплыла робкая первокурсница, тихая, неуверенная в себе, всегда слушавшая больше, чем говорившая. Катя помнила, как в первый раз Аня пришла на пары в потёртом свитере и с книгой, зачитанной до дыр, и как она, Катя, решила — эта девочка нуждается в защите.
Да, сейчас Аня изменилась. Взгляд стал твёрже, осанка прямее, в словах появилась уверенность. Это нормально — работа в инквизиции не терпит мягкотелых. Но почему она, Катя, позволила себе хотя бы на секунду подумать, что подруга может предать? Почему допустила, чтобы злобный, ядовитый шёпот матери пустил корни в сердце?
Катя провела ладонью по лицу, стирая остатки слёз, но в душе от этого легче не стало. Она чувствовала стыд. Жгучий, обжигающий, такой, что хотелось спрятаться под одеяло и не выходить.
Аня там одна. У неё нет никого, кто бы прикрыл, помог, вытянул. Она сама пробивает себе дорогу. А я… я живу с золотой ложкой во рту, в тепле и сытости, и позволяю себе сомневаться в ней.
Она крепко сжала подоконник, вглядываясь в рассветный свет, пробивающийся сквозь серые облака.
— Больше никогда, — тихо пообещала она себе. — Никогда так не подумаю.
Катя знала, что впереди будет день, полный напряжения и притворных улыбок. Но сейчас, в этой тишине, она дала себе слово: что бы ни говорила мать, Аня останется её подругой.
На окраине парка, там, где густые ветви деревьев сплетались в непроглядный свод, царила вязкая тьма. Холодный ветер шевелил сухую траву и рвал с земли опавшие листья, но на поляне стояла почти зловещая тишина — только редкие шорохи под сапогами нарушали её.
Фигура в длинном, до пят, плаще двигалась медленно и размеренно, словно следуя старому, выученному наизусть ритуалу. Капюшон был натянут так низко, что лицо утопало в тени, а в руках поблёскивал тонкий стальной нож, которым незнакомец выводил на земле тонкие линии. Каждая черта — выверенная, аккуратная, будто от этого зависела сама суть действа.
Сухая земля была расчерчена на сектора, и на влажном воздухе пахло железом и прелой листвой. В центре круга уже лежали три коротких свечи, не зажжённые, но расставленные строго по треугольнику.
У дерева, всего в нескольких шагах, сидел мужчина лет тридцати. Его руки были крепко связаны за спиной грубой верёвкой, а рот туго заткнут грязной тряпкой. Тусклый лунный свет выхватывал из тьмы бледное лицо жертвы, в глазах — животный ужас, смешанный с неверием. Он дышал тяжело, часто, как загнанный зверь, и каждый звук ветра заставлял его дёргаться.
Фигура в плаще не смотрела на него. Она будто не видела в нём человека — только инструмент, часть механизма, который нужно правильно запустить. Иногда, выпрямившись, незнакомец осматривал круг, проверял углы, а потом снова приседал и резал землю ножом.
Вокруг поляны ночная темнота казалась гуще, чем обычно, и даже привычные звуки леса — треск ветки, далёкий крик совы — будто исчезли. Здесь не было места случайным свидетелям.
Только жертва и тот, кто готовил её конец.
Незнакомец в плаще замер над кругом, вглядываясь в вырезанные линии, и тихо пробормотал несколько слов на искажённом, древнем языке. Слова текли, как густой мёд, но несли в себе что-то холодное и липкое, отчего кожа жертвы покрылась мурашками.
Мужчина у дерева дёрнулся, пытаясь высвободиться, но верёвки впились в запястья, больно режа кожу. Он всхлипывал в заткнутый рот, а глаза метались — то к фигуре, то к темноте за её спиной, будто надеясь, что из леса вынырнет кто-то, кто успеет его спасти.
Плащеносец вытащил из-под ткани небольшой кожаный мешочек, откуда достал три крупные чёрные свечи. Зажигая каждую, он читал заклинание — от первого слова огонь на фитиле вспыхивал ровно, но не дрожал, как будто даже ветер боялся нарушить ритуал.