— Вот, — улыбнулась она уже теплее. После переезда Ани сюда, в эту тихую, уютную квартиру, Катя стала чувствовать себя в гостях почти как дома: спокойно садилась на стулья, не боялась опереться локтями о столешницу, не оглядывалась, словно боясь сделать что-то «неприличное».
Аня поставила чайник и, насыпая заварку в кружки, вдруг прямо спросила:
— У тебя что-то случилось?
За её спиной послышалось лёгкое покашливание.
— Нет, дорогая, что ты, — ответила Катя, и в голосе звенела та самая искусственная лёгкость, от которой у Ани внутри неприятно сжалось. — У меня нет никаких проблем. Откуда бы им взяться?
— А если честно? — тихо, но твёрдо повторила Аня, оборачиваясь.
Катя замолчала. Опустила взгляд в чашку, будто рассматривая отражение. Слова, которые хотелось сказать, жгли горло, но она прикусила их, как делала всегда. Её учили: не плачь, не жалуйся, не показывай слабости. Даже если это всего лишь кухня в квартире лучшей подруги. Даже если в этой кухне тепло и пахнет свежим чаем, а рядом — человек, которому можно доверять.
Она подняла глаза и снова улыбнулась — слишком ровно, слишком безупречно.
Внутри Кати было так тесно, будто кто-то плотно замотал её в мокрое, холодное одеяло, которое давит на плечи и не даёт вдохнуть полной грудью. Словно каждое движение, каждая улыбка требовали от неё усилий, как от человека, который пробует танцевать с камнем, привязанным к ногам.
Она сидела на высоком стуле и смотрела на Аню, и в голове у неё вертелась одна мысль: «Скажи ей. Просто скажи. Она поймёт». Но сразу же на это накатывал другой, громкий и резкий голос — голос матери, поселившийся в её сознании ещё с детства: «Не жалуйся. Не выставляй себя глупой. Проблемы — это позор, держи их при себе. Будь красивой, будь лёгкой. Твои чувства никому не нужны».
И Катя подчинялась этому голосу. Всегда подчинялась. Её учили, что любое проявление слабости — это удар по репутации. Что она — витрина семьи, и на этой витрине всегда должны стоять только красивые, дорогие, блестящие вещи. Слёзы, злость, отчаяние — всё это должно быть спрятано на складе, за закрытой дверью, куда никто не заглянет.
Сегодня внутри у неё бушевал целый шторм. Мать довела её до состояния, когда хотелось сорваться, закричать, хлопнуть дверью, уехать к чёрту, хоть в дешёвую съёмную комнату без отопления, лишь бы подальше от этого вечного прессинга. Но она не кричала. Она сидела и улыбалась. Потому что иначе — плохо воспитана.
А ещё её терзала вина. За то, что иногда — всего лишь на секунды — она верила словам матери про Аню. Эти мысли были как грязные пятна на белом платье: случайные, но такие заметные, что их невозможно не видеть. И каждый раз после этого ей хотелось вымыть себя изнутри.
Сейчас она говорила про учёбу, про какие-то мелочи, но внутри держала в руках этот огромный, колючий ком — всё, что она никогда не скажет Ане. Потому что, как ей казалось, если этот ком вывалить наружу, он раздавит и её, и подругу.
Аня стояла у плиты, наливая кипяток в кружки, и краем глаза наблюдала за Катей. Та привычно держалась прямо, даже сидя на высоком стуле — в её осанке было что-то отточенное, как у моделей на подиуме. Волосы, аккуратно уложенные в лёгкие волны, блестели в свете кухонной лампы. Лёгкий макияж, безупречно подобранный к цвету её карих глаз, создавал впечатление естественной красоты, которой, Аня знала, добиваются часами перед зеркалом.
Ну что у неё может случиться? — проскользнула мысль. — У Кати ведь всё всегда… идеально.
Аня вспомнила, как та рассказывала о поездке в Милан, будто речь шла о вылазке в соседний город. Как в прошлом месяце выкладывала фото с подружками в Токио — сияющая, в модном пальто, с кофе в руке, на фоне ночных огней мегаполиса. У неё всегда был доступ к местам, о которых Аня могла только мечтать, — и не в формате "когда-нибудь", а в формате "сейчас, вот прямо завтра".
И парни у Кати… те самые, которые выглядели, как сошедшие со страниц глянцевого журнала. Высокие, в дорогих костюмах, с манерами людей, привыкших ужинать в ресторанах, где счёт пишут на бумаге без цен. В соцсетях Катя всегда сияла рядом с ними — уверенная, беззаботная, красивая.
Аня почувствовала, как внутри слегка кольнуло. Не злобно, не едко — просто тихая, вязкая зависть, от которой становилось чуть холоднее. Она знала, что не позволит себе показать это Кате. Но где-то глубоко внутри признавалась, что иногда ей хотелось пожить хоть неделю в этой жизни, где всё даётся так легко.