— Спать не могу… я умерла. Когда сплю, я знаю, что умерла. Хочу уйти, но не пускает. Снова она не пускает… держит. Она меня поймала и теперь уже не позволит уйти. Даже в смерть…
Листья сыплются на плечи. И женщина ложится, вытягивается на этих листьях. А по ним идет другая.
— Тише, доченька, все пройдет, — в руке её старая фляга темно-зеленого цвета. — На от, выпей, легче станет.
И та, другая, послушно принимает флягу. И к губам подносит. И пьет. А после просто засыпает.
Теперь все?
Почти.
Наверное.
Или нет?
— Ты такая же, как и я… — Розалия в платье с пышной юбкой.
Узкий поясок.
Кружево.
И перчатки. Она хороша. Свежа и прекрасна.
Наина рядом с ней выглядит неказисто. Она постарела, потемнела, и что-то там, внутри нее, было на редкость неправильно. Хотя… да, как язва. Черная. И сквозь нее уходит сила.
— Не понимаю, чего ты упрямишься, — Розалия улыбается.
Красная помада.
Брови выщипаны тонкими дугами. По моде… каких годов? Я не специалист.
— Уходи.
— Я ведь могу помочь, — вкрадчиво произнесла Розалия. — Могу забрать тьму… ты коснулась её случайно. В первый раз это всегда случайно.
— Как с той дурочкой, тело которой ты заняла?
— Поверь, она не в обиде.
— Ну да… не боишься, что расскажу?
— Кому? Старому упырю? Хотя… может, и так. Но тогда и я могу рассказать. Многое. Сколько жизней ты оборвала? Дай-ка… погадаю, — Розалия перехватила руку Наины и поднесла к носу. Вдохнула. — Не одну… не две… и не три… надо же… то-то он удивится! А проклятье смертное…
— Он знает…
— И я знаю. На тех, кто зятька твоего убил? Правильно. Такие обиды прощать нельзя, а то мигом страх потеряют. Но вот иное… одно дело виновных убивать, и совсем другое — то, что ты сделала… что, обыкновенные ритуалы перестали работать? И ты решилась кровь пролить? Боязно было.
— Не твоего ума дело! — Наина вырвала руку.
А Розалия рассмеялась.
— Всегда боязно поначалу… эта дурочка, думаешь, не боялась? Сперва тряслась, все решиться не могла кошке кровь отворить, рыдала над нею в голос. А месяца не прошло, как сестриц зарезала, глазом не моргнувши. Оно ж всегда так. Чем дальше, тем яснее понимаешь, или они, или ты… ты вот за кого лила? За дочку свою? За ту самую, которую одурманила?
— Что ты…
— Это муженек мой, жил-жил, а ума не нажил… только ж от медальончика того, который она все с собою носила, до сих пор темным зельем пахнет. Знакомым. Мне ли зелий не знать.
Наина поджала губы.
— Я помогла. Она сходила с ума…
— И сошла бы. Только ведь не в том дело, что тебе её жаль, — Розалия щурится, довольная, что кошка. — И не в великой любви… нет…
— В ней…
— Не ври, — Розалия погрозила пальчиком и хихикнула так, по-девичьи. — Если бы любовь… за любовь многое прощается. Но тьма… тьму не обманешь. Я вижу её. И тебя вижу, чудесная Наина, хранительница славного места… города… интересно, кто-нибудь знает, что от твоей силы давно уж крохи остались? И хранишь ты, если собственный дом, то уже хорошо… не знают? И славно. И пускай себе. Так вот, ты не дочь любила. Ты продолжения рода желала. Дурманила её разум. Водила раз за разом на заповедную поляну. А там… кого выбирала? Не из местных, из приезжих, благо, тут их хватает. Такого, чтоб сильный и крепкий. Чтоб смог долг исполнить, даже придурманенный…
— Я…
— Нет-нет, тут ты никого не убивала. Зачем? Мужик наутро решит, что допился местным самогоном. Вот и привиделось. Документы, деньги на месте, так чего жаловаться? Уедет и забудет. А твоя, дурманом напоенная дочь, и вовсе не вспомнит. Днем. Ночью же… мало ли кошмаров снится? Одним больше, одним меньше…
— Ты…
— Я темная, — спокойно ответила Розалия. — Но я такой стала сама. И оправданий себе не ищу. А вы все… хорошими быть пытаетесь. Добрыми. Светлыми. А правду даже от себя прячете. Но не вышло, верно? Не понесла она. Даже когда ты кровью за жизнь её платить начала… ушла. Опять сбежала, негодница этакая.
А я по лицу Наины поняла, что правду сказала Розалия.
От первого до последнего слова, правду.
— Так вот… я могу дать тебе свободу. Заберу тьму. Она пойдет ко мне. А ты отведешь меня к источнику.
— Зачем тебе?
— А не все ли равно?
Наина молчит. Долго так.
— Не все равно. Я… много ошибок сделала. Иных не исправить. И то, что тут… — она накрывает грудь рукой. — Это заслужено. Может, там, за гранью, что-то и… но вести тебя к источнику?
Она покачала головой.
— Нет.