– Когда-нибудь я достану твою рожу, мерзкая гадюка! – кричал парень ведьме, ехидно скалившей улыбку.
На этом эпизоде он и проснулся от громыхающих стуков на крыльце сторожки, которые издавала, вернувшейся сторожиха, очищая о коврик подошвы своих грязных кирзовых сапог. Как только входная дверь захлопнулась и начал скрипеть пол под тяжеловесной тушей женщины, Симон затаил дыхание, гадая, кто из нечисти, чудовищ или людей мог так жутко громыхать в доме.
Следы земляной грязи, ведущие в подсобную комнату, выдали присутствие непрошеного гостя, и женщина, бросив ружье на топчан, подошла к пеньку у печи, выдернув из него кованый топор.
До Симона доносился скрип от полов и приближающихся шагов за дверью, и он тешил себя мыслью, что хозяин окажется любезным сельчанином, сжалится и простит его несанкционированное вторжение, а может угостит чашечкой кофе. Однако, в следующую секунду, его потрясли многократные удары топора, кромсающего дверь в щепки, и Симон, испугавшись поблескивающего из дверной щели лезвия топора, нервно заметался по комнате. Вскоре дверь свисла с петель и под тяжелой массой женщины, влетевшей в нее, она развалилась на щепки как сушёный хлебец.
Перед Симоном предстала массивная мешковатая фигура уродливой карги, чья непоседливая грация, сгорбленное туловище и демоническое сходство очертания лица, в сочетании с топором в пухлых ручищах, сковала в страхе движение парня. Однако, стоило старухи замахнуться на него, он тут же заслонился своей многострадальной проказой, в одно мгновение лишившись ее главного достоинства – среднего пальца, который, подскочив от удара и завертевшись в воздухе, с колокольным звоном рухнул в валявшиеся, в складе хозяйственного барахла, медный таз.
Машинально и спеша парень подхватил обломок швабры, пока ведьма вынимала из стены вонзившийся топор, и в безумстве воткнул в отверстие ноздри ее пятачкового носа. Звериным воплем она завизжала, и бедняга Симон на одной ноге поскакал к выходу, но не удержавшись тут же повалился на пол. Он, как изувеченный песчаный краб карабкался к выходу, а когда прополз на крыльцо, почувствовал, как ведьма вцепилась ему за ногу, и с силой поволокла обратно в дом.
Симон взывал о пощаде, напрасно умоляя старую каргу отпустить его. Пытаясь ухватится за предметы попадающийся ему на пути, он боялся угодить в печь, которая вызывала в нем иллюзии из детских кошмаров, из-за брата, травившего его на ночь сказками про ненасытную Черную Аннис.
Ощутив уже сильный жар, он цепко ухватился за подвернувшейся выступ половицы, и старуха, всем весом потянув его на себя, выдернула из ноги его ботинок. Отскочтв с ним на стеллажные шкафы, на нее посыпалась посуда, и голову ее накрыло огромным чугунным ковшом. Вскочив на ноги, Симон вновь попытался выбраться из дома и под звуки разбитого фарфора с катающимися по полу крышками от кастрюль, хромая, выскочил во двор.
Выбившись из сил, он опять упал на землю, и как все тот же раненый краб, стал ползти по траве, до тех пор, пока лежавшая в контузии ведьма не пришла в себя, и скинув с головы чугунный ковш, не настигла парня, вновь утащив за собой в хижину. Она тяжело сопела окровавленным носом, и заперев дверь на замок, поволокла Симона к печи, на лежанке которой устрашающе блестела коллекция разделочных ножей с парой, экзотических на вид, противнями с мясным фаршем, источающими тошнотворный запах.
– Прошу вас, – заревел Симон и боясь стать нафаршированным деликатесом, поймал ножку стола,, – предупреждаю, для вашего блага, сеньорита. Меня нельзя есть. Я болею корью, гонореей и сифилисом последней стадии.
Женщина словно не чувствовала тяжести своей ноши и волокла тело Симона к массивной дубовой двери подвала, минуя печь.
– Нет, куда вы несете меня? Мать вашу! – запротестовал парень, обхватив окаменелой рукой ножку стола и мертвой хваткой сомкнув руки в замок.
Втаскивая его в подвал по лестнице, ведьма обернулась, и, увидев, что узник ее застрял в дверном проеме, ухватилась за загипсованный голеностоп парня, всем весом потянув на себя, отчего тот дико заорал, грязно выругавшись, но затем, ощутив свободу в голени, оглянулся на крик, грохот и возню позади себя, наблюдая, как старуха, выдернувшая из его ноги гипс, полетела с ним вниз по лестнице, исчезая в глубинах подвального мрака и унося с собой глухие звуки ударов и хрусты ломающихся костей.
Симон лихорадочно выполз из-под стола и в желании быстрее выбраться из дурно пахнущей хижины заспешил к выходу, где наткнулся на запертую дверь. Казалось, не было ни единого способа выбраться из дома. Оконные ставни надежно охраняли помещение. Зато справа от себя Симон с топчана прихватил двустволку и, набравшись смелости, отважился спуститься за ключом в подвал. Скрип стола, который он сдвинул с прохода, выдал его намерение перед старухой, ожидавшей его в подвале. Он опирался о перила, зажав под мышкой ружье, и, спускаясь со свечей, постепенно озарял какие-то неясные пугающие очертания, вырисовывающие ему жалкую картину: ведьма с вывернутой шеей и покошенным лицом валялась на бетонном полу с нелепо вывернутыми частями тела и задыхалась. Задыхалась от того, что ее шею, вдобавок, обвивала могильная змея, а из головы, ушей и рта сочилась обильно кровь.