Плетеная ловушка из стальных прутьев, заслонившая собой вход в настенную щель, издавала беспорядочные звуки ксилофона – от ударяющих между собой металлических трубочек, сигнализирующих о попавшейся жертвы. Это, безусловно, не могло не привлечь внимания хозяев жилища. И Симона, не успевшего сделать и трех шагов, тут же схватил волосатый мускулистый громила, запихнув его в клетку с попугаем, где шестеро зеленых пленников с каким-то пытливым озорством стали изучать подсевшего к ним высокого белокожего незнакомца.
– Надеюсь, ты хоть нормальный, а то в нашем дурдоме полно психов, – заговорил первым один из гномов, пронизывая гостя подозрительным прищуром, словно тюремный надзиратель.
Симон безразлично и обреченно уставился вперед, погрузившись в себя, пока его мрачные мысли не прервало неясное странное движение, которое он уловил сквозь решетку клетки. Устремив туда глаза, его внимание увлек старинный, отбитый местами барельеф с изображенной на нем прекрасной молодой девы, чье выражение мимики лица игралось с его воображением, меняя настроение: от суровой и беспечной она превращалась в доброжелательную улыбчивую кокетку, затем наоборот – в злобную престарелую даму, зловеще скалившую свою ухмылку.
– О, по-моему ты парень тоже ку-ку, – заметил коротышка, который с лисьем прищуром, то, как незнакомец безумно таращится куда-то в себя, в свои иллюзии, потряхивая головой.
– Ну и угораздило меня оказаться в одной клетке с такими типами, – подхватил еще один пилигрим, когда молодой человек округлил глаза на свою пару кирзовых сапог, вновь оживших, но на этот раз разинувших подошву, как клюв щебетавшего китоглава.
– Очевидно, так сходят с ума, – констатировал Симон, схватившись за голову.
– Ты так и будешь терпеть этих зелёных блохов, – прогорланил попугай, важно и гордо восседая на жердочке.
– Он сейчас выведет меня из равновесия, клянусь вам, – едва сдерживался некий сутулый, ушастый и лысый гном.
– Как вы здесь очутились, зеленые букашки? Повыпадали из копны гривы одноглазого бугая?
– Он продолжает нарываться?! – возник чей-то голосочек, за которым последовало всеобщее возмущение с ругательством, отчего у Симона зазвенело в ушах и закружило все вокруг, как центрифугу.
– Заглохнете, умоляю вас, – тщетно повторял одно и тоже Симон, затыкая уши.
– Сейчас ты у меня у меня получишь, – снял с себя башмачок гном, который все время прищуривается как надзиратель и швырнул в птицу, однако промахнулся.
– Давай, вали его! – заразительно кто-то прокричал.
Едва ли птица ловко спланировала на другой жердочек, гномы принялись забрасывать ее башмаками. Шумный переполох под кружащий смерч перьев разбудил одноглазого великана, сонливо закряхтевшего и заскрипевшего на лежаке.
– Мочи, мочи его! Сейчас облезет, как лысая индейка, – сквозь перебранку послышалась чья-то реплика.
– Да заглуши ты эту крикливую птицу, достала уже! – пробормотал сокрушительным баритоном в дреме одноглазый громила.
– Я сказал заткнулись! – рявкнул его приятель, затопав к клетке и накрыв ее черным полотном. В полном мраке и тишине послышалась его странная, монотонная и ужасная колыбель, гипнотически воздействуя на Симона. Хриплый бас повторял напев, твердя один и тот же несложный стих:
«Ночь затихла, спи, дитя,
свет угас, полумрак, спи, малыш,
нет восхода, небо тёмно, спи в тиши,
ночь утихла, бездна спит,
серый сумрак без конца – нет зари»
Постепенно напевали множество голосов, растворяясь в затуманенном сознании Симона до полного забвения. Но незаметно, в одно мгновение, он наконец стал пробуждаться, еле-еле различив, словно издали, властный голос. Затем яснее и разборчивей: «Очнись, проклятый мальчишка».
Глава 7
Все это время Симон крепко спал. Будоражащие стуки о металл, точнее сказать, издевательски воздействующие на нервы, вынуждали очнуться узника. Он открыл глаза, встретившись с кромешной темнотой и ощущая себя будто в сыром могильном склепе, пронизывающем мертвецким запахом.
– Крепкой хренью ты его напоила.
Эти слова мигом прояснили все и возбудили бессильную ярость Симона к одурачившей его старухе-знахарке. Запах гнили, скрежет открывшейся двери, бряцание цепей на его ногах и рассеявшаяся темнота, выявляющая очертания обстановки, подтвердили его догадки – он был заточен в темнице замка.