Ведьма в вольной позе замысловато накручивала на правый рог локоны волос.
– Не думала я, что господь так легко раздает людям свои дары, как игрушки на Рождество, так, что впоследствии они используют их для чистой забавы, создавая природные катаклизмы. Как этот монах.
– Простите, я не в курсе был.
– У меня нет ни одной причины верить в твой невинный облик дурачка.
– Вы меня с кем-то перепутали.
– Почему я должна верить тебе? Ты не похож на кристально честного святого Франциска.
Марибели встала вплотную к Симону и, многозначно проведя костяшками руки по его щеке, произнесла:
– Я скрупулезна до тошноты, и сейчас неважно, виноват ты или нет, – усмехнулась Марибели, – у меня привычка перестраховываться, даже если вероятность грозящих мне неприятностей и проблем ровна ноль одному целому. Точно так же в отношении не такой уж простой оказавшейся Капулетти. И здесь, в этот месте, ваши таланты не имеют силы и значения, вы не причините вреда.
Знахарка отлично понимала смысл антимагических иероглифов на стенах темницы, но Симона это не волновало.
Марибели поднялась в воздухе и мигом левитировала из темницы. Дверь захлопнулась, и к ней бросилась Капулетти, став биться в нее кулаками.
– Моей вины нет, Марибели! Клянусь тебе! – неистово кричала знахарка.
В камере распахнулась створка, через которую Марибели вновь заговорила:
– Повторюсь, что я лишь перестраховываюсь от лишних проблем, Капулетти. Без обид.
Марибели удалилась на какое-то время, затем вернулась и через створку просунула дубину, точнее, плоть от плоти Симона – того, что представляло некогда единое целое с его «озорным жестом», с которым вся эта дрянная история и началась. Женщина, швырнула его парню, издевательски добавив:
– А это вам, чтоб от скуки на стены не лезли, – разразилась хохотом ведьма, оставляя одних заключенных.
***
Миновало неопределенное число дней и ночей, прежде чем пребывание в беспросветной темнице разнообразило некое обстоятельство, скрасившее тоскливое существование Симона. В сутки раз открывалась створка и в окошко ставилась баланда недоваренного геркулеса из опилок с парой пресных сухарей. Тайный посетитель был неизвестен до тех пор, пока знахарку не осенила идея, а следом и Симона: Капулетти, до этого застудившись сквозняком, хрипло стоная и чихая, склонила к разговору таинственную стражницу, и, опознав в голосе страшно боявшуюся стать заговорщицей – Чикиту, уговорила ее доставить ей душицу от простуды. Вскоре Чикита, поместив в окошко с десяток разных баночек, зажгла спичку, осветив свое некрасивое, искаженное мимикой, обожженное лицо.
– Вот она, – тут же, открыв одну из баночек, вдохнула в нос Капулетти, начав чихать и сдунув огонь со спички.
– Это все? – спросила Чикити.
– Если бы ты еще отдала мне спичечный коробок и подбросила бы горючее для факела. Скука сидеть в темноте.
– Это последнее, что я делаю для тебя.
– Нет. Будьте добры, принесите мне ручку с тетрадью, – вмешался Симон, сжимаясь от холода, – и было бы неплохо, если бы доставили шерстяной плед.
– О да Чикити, принеси, я вся продрогла – подхватила знахарка.
– Все, больше ни единого слова, – закончила разговор стражница и захлопнула створкой, затем вернувшись через несколько минут и выложив в окошко все, что пленные просили, окончательно ушла.
С того времени, как Симон решил записывать, отчасти для себя и отчасти для Лизы, письменное изложение о всех важных событиях, произошедших с ними, началось его тесное сотрудничество и знакомство с Капулетти, которая неустанно от безделья и подхалимства подробно делилась множеством тайных и темных сторон жизни Марибельской общины. Через несколько дней Капулетти, вызнав у стражницы о дальнейшей их судьбе, скисла, в течении дня не проронив ни единого слова. Чикита объяснила, что верховная судья их общины погребена под грудами развалин, и, значит, предводительница без суда и дознания казнит их в месяц новолуния. Когда страшная перспектива нарисовала мрачную картину их будущего, они оба всерьез заговорили о побеге, хотя Капулетти до этого боялась об этом и словом обмолвиться.
– Какой ужас. Теперь зады наши нашпигуют. Нам что, сложно придумать способ побега? – нервно бродила по камере знахарка.
– Я об этом уже подумал. Ты готова доблестно следовать мои идеям?
– Да, если они толковые.