– Отлично он меня долбанул, – заявила о себе пришедшая в сознание другая старуха, ставшая выправлять свою челюсть. Она уже установила равновесие и испытующе оценивала зрелище в лифте. Помимо оскаленной пасти, прибавившейся массы, вытянувшегося подбородка, отличительными чертами ее облика были – бычий торс с отсутствующей шеей.
– Что ты там, гипнотизируешь его? – погорланила она.
– Нет, собираюсь вкрутить мозги на место.
– А по-моему, он нужен нам живой, если я не ошибаюсь, – ответила женщина, взбодрившись и буркнув, разминая и встряхивая окрепшие мускулы. Настенные часы показывали полночь, и она, сжав кулаки, почувствовала силу в преобразовавшемся своем бычьим теле.
– Чувствую себя превосходно. Словно я с легкостью могу теперь переломить об колено чугунную батарею! – сказала бычья туш, играя мускулами, видневшимися за порвавшейся в плечах и груди хлопчатой сорочке в горошек.
В этот миг Симон успел дотянуться до плафона и, вытащив осколок, воткнуть в глаз державшей его за горло ведьмы – в то мгновение, когда та собралась была уже продолжить свой изуверский способ убийства.
Она опустила парня и с воплем выскочила из лифта. Вопль был пронзительным, жалким, протяжным – и вместе с тем жутким. Симон держался за горло, пытаясь вдохнуть воздуха. Но его охватил еще больший ужас от неотвратимости возникшей угрозы, когда взгляд единственного уцелевшего глаза ведьмы в мстительной злобе вонзился в него, а смертоносная лапа потянулась к его шее. Ей нужно было сделать шаг, чтоб настигнуть цель, но голова старухи будто бы сама собой, вдруг соскочила с ее плеч, забрызгав кровью молодых людей.
Объявившийся за старухой, могучий плечами и ростом, мужчина с длинными каштановыми волосами, обвязанными косичкой, в сутане и с мечом в руке, оказался инквизитором.
– Вы невероятно проворны, как сатана, если можно так сказать человеку в монашеском одеянии – воскликнул Симон, изумляясь силе и быстроте своего избавителя, вытаскивающего тамплиерский меч из бычьей туши другой ведьмы, успевшей уже отдать концы.
– Не так быстр, как мог бы, если бы не утратил сноровку, – ответил палач-храмовник.
– Вы монах?
– Я – воин, однако, и монах. Немного отвык жонглировать мечом, но на моем счету тьма тысяча отродий сатаны, – при этих словах инквизитор виртуозно прокрутил в руках меч, как бы играясь им, засунув его в ножны.
Лиза оживилась, поднявшись с колен, и нетвердым шагом вышла из лифта, присоединившись к беседе с таинственным мужчиной. Она из любопытства задала вопрос, который скорее был утверждением:
– О, Боже, – увлеченно осмотрела мужчину Лиза, – если легенды не врут – вы тот самый инквизитор.
– Не в том смысле, в каком меня интерпретирует общество, – в качестве изувера. Конечно, у меня нет зазрения совести в отношении этих гнусных тварей. Однако я отправляю их по прямому назначению, куда они всегда стремились, – к отцу темного царства, обещавшему им сладкую жизнь.
– Наверное, там им будет не слаще, чем здесь? – высказалась девушка.
– Да, дьявол обманул их. Зато они узнают правду. Будем надеяться, что их грязные дела искупит огонь чистилища.
– Ей-богу, недавно вы мне приснились. У вас был огнемёт, как тот самый что за спиной – заверил Симон.
– Наверное, он и есть, тот самый.
Фартунат вынул из-за спины аппарат в виде металлической трубы, спускового механизма и шланга, присоединенного к баллону, на что Симон кивнул.
– Считай, что это был вещий сон.
– Ну да, наверное.
– А разве в пятнадцатом веке газом пользовались? – задала вопрос Лиза заметив баллоны на спине палача.
– Нет, конечно. Было что-то вроде сифонофоров. А это изобретение из поздних времен, – повертел в руках огнеметной трубкой Фартунат, – был недавно момент, когда меня кто-то воскресил от чар ведьмы, и я где-то раздобыл эту штуковину. Очень удобная оказалась штука. Но эта хитрющая гадина опять надрала мне задницу, заколдовала и заперла в башне. В общем, я должен закончить с ней счеты, ребята.
Инквизитор собрался было уходить, однако остановился:
– Как смешно вы одеты. Какой год нынче?
– Тысяча девятьсот шестьдесятый, – прояснила девушка.
– Да уж, – печально осмысливал что-то в уме инквизитор, – долго я не разминал себе кости. Вы себе и представить не можете, каково это – веками существовать неподвижным бревном. Тело мертво, душа жива и без конца томится, в попытке вырваться на свободу.
Инквизитор, прибавив гневную нотку, с возбужденным пылом продолжал:
– Это сущий ад: сотни лет я пялюсь в одну точку, время теряет смысл и наступает невыносимая тоска вечного мучительного одиночества! Я убью за это Марибели! Она заплатит за все!