Снова вспыхнула молния, озаряя лицо Константина, которое вытянулось от ужаса и удивления. Вася подумала:
«Он думал, что в этом мире есть только демоны и его воля».
Молитва Сергея была тихой, размеренной. Но его голос пронзал стучащий дождь, и каждое слово четко разносилось по двору.
Мертвые все еще не двигались.
— Покойтесь с миром, — закончил Сергей, — и больше не беспокойте мир живых.
И все мертвые повалились на землю.
Морозко выдохнул раз и с дрожью.
Вася увидела, как лицо Медведя исказил гнев. Он недооценил веру людей, и его армия пропала. Но сам Медведь все еще не был скован. Теперь он убежит в ночь, в бурю.
— Морозко, — сказала она. — Быстрее…
Но молния вспыхнула еще, показала им Константина. Его золотые волосы потемнели от дождя, он стоял перед большой тенью Медведя. Порыв донес голос священника до ее ушей:
— Ты соврал и об этом, — сказал Константин слабым, но ясным голосом. — Ты сказал, что Бога нет. Но святой отец помолился и…
— Бога нет, — услышала Вася Медведя. — Есть только вера.
— В чем разница?
— Не знаю. Нам пора. Идем.
— Ты врал. Соврал снова, — безукоризненный голос оборвался, захрипел, как старик, когда кашлял. — Бог был там… все время.
— Возможно, — сказал Медведь. — А, может, нет. Никто не знает правду, ни люди, ни черти. Идем со мной. Они убьют тебя, если ты останешься.
Константин смотрел на Медведя.
— Нет, — сказал он. — Не убьют, — он поднял меч. — Вернись туда, откуда выполз, — сказал он. — У меня есть сила. Черти рассказали мне это, и когда — то я тоже был божьим человеком.
Медведь взмахнул когтистой рукой. Но священник был быстрее. Константин провел мечом по своему горлу.
Медведь поймал клинок, убрал. Поздно. Никто не издавал ни звука. Молния вспыхнула снова. Вася увидела лицо Медведя, он поймал Константина ладонями человека. Кровь лилась из горла священника.
Вася шагнула вперед и обвила шею Медведя веревкой, крепко затянула.
Он не уклонился. Он не мог, уже пойманный жертвой священника. Он просто дрожал, опустив голову от силы веревки.
Вася обвила другой золотой частью его запястья. Он не двигался.
Она должна была радоваться.
Все было кончено, и они победили.
Но Медведь посмотрел на нее, и на его лице не было гнева. Он смотрел на брата за ней.
— Прошу, — сказал он.
Прошу? Сжалиться? Освободить снова? Но Вася так не думала. Она не понимала.
Медведь посмотрел на умирающего священника в грязи, он едва замечал золотую веревку.
Торжество в голосе Морозко смешалось со странной нотой невольного понимания.
— Ты знаешь, что я не стану.
Медведь скривил губы. Не в улыбке.
— Я знаю, — сказал он. — Я должен был попробовать.
Золотая и синяя головы потемнели от дождя, смерть принесла бледность. Константин поднял руку, во тьме лилась кровь. Медведь сказал:
— Дай коснуться его, — Васе, и она отошла с ошеломлением, дала Медведю опуститься и поймать дрожащую руку священника. Он крепко сжал своими толстыми пальцами его, не замечая скованные запястья. — Ты — дурак, божий человек, — сказал он. — Ты не понимал.
Константин сказал шепотом с кровью:
— Не понимал чего?
— Что я верю, но по — своему, — сказал Медведь. Его губы дрогнули. — Я любил твои руки.
Рука художника с выразительными пальцами и жестокими ногтями обмякла, как мертвая птица, в хватке черта. Глаза Константина помутнели, смотрели на Медведя в смятении.
— Ты — черт, — сказал он, хватая воздух, кровь оставляла его тело. — Я не… разве ты не побежден?
— Побежден, божий человек.
Константин смотрел, но Вася не понимала, на что. Может, он видел лицо над ним, существо, что он любил и бранил, как любил и бранил себя.
Может, он видел только лес со звездами и дорогу без возврата.
Может, в конце его ожидало спокойствие.
Может, там была лишь тишина.
Медведь опустил голову Константина в грязь, волосы уже не были золотыми, а темными от крови и воды. Вася поняла, что прижимала ладонь ко рту. Злые не должны были горевать, сожалеть или видеть своего тихого Бога в вере других.
Медведь медленно отпустил руку священника и неспешно встал. Золотая веревка тянула его к земле, жутко сияла. Связанные руки Медведя сжали ладони зимнего короля.
— Брат, веди священника мягко, — сказал он. — Он теперь твой, а не мой, — он посмотрел на изломанное тело в грязи.
— Ни одного из нас, — сказал Морозко. Вася пыталась перекреститься, едва осознавая это.