Он не хотел. Но не двигался.
— Это мало утешает, — осторожно сказал Морозко, — но у твоей старшей дочери впереди долгая жизнь. А младшую… я буду помнить.
— Дьявол, — сказала Ольга. — У моей малышки даже не было имени.
— Я все равно буду ее помнить, — сказал зимний король.
Ольга еще миг смотрела на него, а потом ее тело согнулось от горя. Она закрыла лицо руками.
Вася беспомощно подошла к сестре, робко обвила ее руками.
— Оля? — сказала она. — Оля, прости. Мне так жаль.
Ольга молчала, и Морозко стоял на месте. Он больше не говорил.
Повисла долгая пауза. Ольга глубоко вдохнула. Ее глаза были мокрыми.
— Я никогда не плакала, — сказала она. — С той ночи, как потеряла ее.
Вася крепче обняла сестру.
Ольга осторожно убрала руки Васи.
— Почему моя сестра? — спросила она Морозко. — Из всех женщин мира — она?
— Из — за ее крови, — сказал Морозко. — А потом из — за ее смелости.
— Ты можешь хоть что — то предложить ей? — спросила Ольга. И добавила с дрожью. — Кроме шепота во тьме?
Вася подавила возмущение. Если Морозко опешил от вопроса, то не подал виду.
— Все земли зимы, — сказал он. — Черные деревья и серебряный иней. Золото и богатства людей. Она будет окружена роскошью, если пожелает. — Ты лишишь ее весны и лета?
— Я ничего ее не лишаю. Но есть места, куда я не могу так легко последовать за ней.
— Он не человек, — сказала Ольга Васе, не сводя взгляда с зимнего короля. — Он не будет тебе мужем.
Вася склонила голову.
— Я никогда не хотела мужа. Он пришел ко мне из зимы, ради Москвы. Этого хватит.
— И ты думаешь, что он тебе не навредит в конце? Вспомни мертвую девушку из сказки!
— Я — не она, — сказала Вася.
— А если эта… связь — твое проклятие?
— Я уже проклята, — сказала Вася. — По всем законам Бога и людей. Но я не хочу быть одна.
Ольга вздохнула и печально сказала:
— Как скажешь, сестра, — она вдруг сказала. — Хорошо, я благословляю обоих. А теперь убери его.
Вася вывела Морозко наружу. Он даже вышел через дверь, как человек. Но снаружи он остановился, склонил голову, как человек после тяжкого труда.
Он выдавил сквозь зубы:
— Купальня, — она взяла его за руку и потянула за собой, закрыла дверь в темноте, забыв, что свеча не горит. Вспыхнуло сразу четыре. Он опустился на скамью в предбаннике и судорожно вдохнул. Купальня была местом рождения и смерти, преобразования и магии, может, памяти. Там ему легче дышалось. Но…
— Ты в порядке? — спросила она.
Он не ответил.
— Я не могу остаться, — сказал он вместо этого. Его глаза были бледными, как вода, он сцепил ладони, кости выделялись в свете свечей. — Не могу. Здесь еще не мое время. Я должен вернуться в свои земли. Я… — он умолк, а потом сказал. — Я — зима, и я слишком долго был отделен от себя.
— Это единственная причина? — спросила она.
Он не смотрел ан нее. Он с усилием разжал кулаки, опустил ладони на колени. Он едва слышно сказал:
— Я не могу узнавать больше имен. Это влечет меня слишком близко…
— Близко к чему? Смертности? Ты можешь стать смертным? — спросила она.
Он опешил.
— Как? Я не из плоти. Но это… терзает меня.
— Тогда это всегда будет терзать тебя, — отметила Вася. — Пока мы… пока ты не забудешь меня.
Он встал на ноги.
— Я уже сделал тот выбор, — сказал он. — Но я должен вернуться в свои земли. Не только тебя сводят с ума невозможности, и я уже не могу это выносить. Я не принадлежу миру лета, Вася. Ты сделала все, что должна. Идем со мной.
От его слов она ощутила вспышку тоски по синим небесам и глубокому снегу, по диким местам и тишине, по его озаренному огнем дому в еловой роще, по его ладоням в темноте. Она могла пойти с ним и оставить все дела людей позади, покинуть город, погубивший Соловья.
Но, хоть она так думала, она сказала:
— Я не могу. Это не окончено.
— Твоя роль завершена. Если Дмитрий будет биться с татарами, то это война людей, а не чертей.
— И войну принес Медведь!
— Эта война могла произойти в любом случае, — парировал Морозко. — Война назревала годами.
Она прижала ладонь к щеке, где был шрам от камня, брошенного, когда ее вели на смерть.