Улыбаясь, Медведь повернулся без слов к людям и стал подбираться ближе. Их лошади пятились, раздувая ноздри. Люди с дикими глазами поворачивались к ночи, хватались за мечи.
В свете огня росла тень. Странная, подкрадывающаяся, непостоянная тень подбиралась к людям и лошадям. Тень невидимого чудища.
Тихий голос Медведя зазвучал из самой тени.
— Мешаете моему слуге? — прошептал он. — Тронули мое? Вы умрете за это. Умрете в криках.
Его голос проникал в уши людей, забирался в их разумы. Его тень подступала ближе, искаженные силуэты плясали по вытоптанной земле. Люди дрожали. Тихое неземное рычание заполнило ночь. Тени будто бросались. В тот же миг воспоминание Васи заставила огонь на дереве вспыхнуть сильнее.
И люди не выдержали. Они побежали, верхом или пешком, пока не остался только один человек рядом с ее неподвижным братом. Он кричал убегающим. Они бросили Сашу на землю, сбегая.
Остался Челубей. Вася подтолкнула Пожару, и они поехали к свету.
Челубей побелел. Его меч упал.
— Я предупреждал их, — сказал он. — Олег и Мамай — дураки. Я предупреждал их.
Вася ослепительно улыбнулась ему без тепла.
— Не стоило им говорить, что я — девушка. Тогда они поверили бы, что я опасна.
Глаза Пожары были углями, грива — дымом и искрами. Прикосновение к боку повернуло лошадь. Она ударила копытом, и даже Челубей не выдержал. Он побежал, вскочил на спину своей лошади, умчался. Пожара, разозлившись, бросилась вдогонку. Вася остановила ее после пары рывков. Ее кровь кипела, она подавляла свое желание, как и лошади, догнать Челубея. Казалось, присутствие Медведя усилило в них буйство.
Но он мог влиять, сколько хотел. Вася сама принимала решения.
— Мой брат, — сказала она, овладевая собой, и Пожару с трудом удалось уговорить повернуть.
Медведь был немного разочарован. Игнорируя его, Вася упала на землю рядом с братом. Саша сжимался, обвив руками тело. Кровь на его губах и спине была черной в свете огня. Но он был живым.
— Саша, — Вася приподняла его голову. — Братишка.
Он медленно поднял взгляд.
— Я говорил тебе бежать, — прохрипел он.
— Я вернулась.
— Это было разочаровывающе просто, — сказал Медведь за ней. — Что теперь?
Саша попытался сесть и издал тихий стон боли.
— Нет, — сказала Вася. — Не бойся. Он помог мне, — она нежно ощупывала брата. Кровь на его ладони и спине стала холодной и густой, он быстро дышал от боли, но она не нашла свежие раны. — Саша, — сказала она. — Мне нужно найти в лагере Владимира Андреевича. Ты сможешь встать? Тебе нельзя тут оставаться.
— Думаю, я смогу встать, — сказал он. Попытался с трудом. Он уперся раненой ладонью и издал звук, близкий к визгу. Но он поднялся, тяжко опираясь на нее. Вася напряглась под его весом, ее брат едва оставался в сознании.
Может, это было к лучшему, учитывая его отношение к ее союзникам.
— Ты заберешь его на Вороне? — спросила Вася у Полуночницы. — Спрячешь от татар?
— Хочешь, чтобы я нянчилась с монахом? — поразилась Полуночница. Ее выражение лица стало любопытным. Вася поняла, что Полуночнице может захотеться попробовать что — то необычное, чтобы отвлечься от вечности скуки.
— Клянись, что не ранишь его, не позволишь, чтобы ему навредили или напугали, — сказала Вася. — Встретимся тут. Мы заберем Владимира Андреевича.
Саша от этого прохрипел:
— Я — ребенок, Вася, что она должна в таком клясться? И кто это?
— Путешествие в полуночи открыло зрение даже у монаха, — сообщил Медведь. — Это интересно.
Вася с неохотой ответила Саше:
— Полуночница.
— Та, что ненавидит тебя?
— Мы помирились.
Полуночница окинула Сашу взглядом.
— Клянусь, Василиса Петровна. Залезай на моего коня, монах.
Вася не знала, стоит ли доверять брата Полуночнице, но выбора почти не было.
— Идем, — сказала она Медведю. — Нам нужно освободить князя Серпухова, а потом убедить Олега Рязанского, что он бьется не на той стороне.
Медведь, следуя за ней, задумчиво сказал:
— Это может мне даже понравиться. Но зависит от твоего метода убеждения.
Огни Васи догорели до алых углей, но они сияли на всех руках, озаряя лагерь татар адским светом. Утомленные люди ловили лошадей в пене и шептались, тревога была осязаемой в воздухе. Медведь окинул останки беспорядка критическим взглядом.