Когда меня спрашивают, почему я ношу с собой две ручки, я объясняю, что вторая нужна мне про запас. Да, они громоздки, в нагрудный кармашек их не положишь, потребовалось изготовить и пристрочить к брюкам кожаные петельки, зато письменные принадлежности постоянно при мне, они герметичны, а содержимого в них хватает на десять-двенадцать блокнотных страниц, исписанных свойственным мне убористым почерком.
Итак, я присел в тамбуре, привалившись спиной к металлической стенке, чтобы нивелировать вибрацию состава, и начал методично заносить в книжечку то, что родилось у меня в голове.
Я писал, делал наброски и так увлекся, что не заметил, как отворилась дверь и в тамбур вышел Аладьев. Лишь когда на меня упала его тень, я инстинктивно захлопнул книжечку и вскинул голову. Мне едва ли удалось придать лицу нейтральное выражение.
Он посмотрел на меня, прижмурившись, – как в его инквизиторском учреждении смотрят на шпионов и врагов народа, – и с иезуитской вкрадчивостью промурлыкал:
– Что же вы из вагона ушли, Антон Матвеевич? Там ведь удобнее. Я вам помешал?
– О! Нет… Да, немного… Я кое-что конспектировал, для памяти. Вогульские песнопения…
Застигнутый врасплох, я сделался косноязычным и городил откровенный вздор. Мой Торквемада, конечно же, уловил это и отпустил шпильку, от которой у меня все внутри помертвело:
– А вы скрытник! Тоже от меня что-то утаиваете… как и все здесь…
Заметил ли он, чем я только что занимался? О! Прочесть, естественно, не смог, однако уже то, что я водил по бумаге автоматической ручкой, оставляющей след совсем не чернильного цвета, даже при его недалекости должно было навести на губительные для меня подозрения…
Я лихорадочно продумывал линию поведения, как внезапно поезд дернуло, словно он налетел на препятствие, после чего вместо ритмичного перестука послышался чудовищный лязг. Мы с Абуевым растянулись на полу, нас стало швырять в малогабаритной клети тамбура, как шарики в детской погремушке. Вагон накренился, приоткрылась ведшая наружу дверь, книжица, которую я выпустил из руки, проскочила в щель и выпала. Сам я, вне сомнения, последовал бы за ней, но Аккатьев, изловчившись, ухватил меня за штанину.
– Держитесь!
Ткань разошлась, меня потащило к отверстому проему, тем не менее движение замедлилось, а через секунду состав встал как вкопанный. Нас напоследок припечатало к стене, я едва не потерял сознание, мои руки свесились из вагона на перепачканную копотью и глиной подножку. Порыв ветра толкнул распахнутую дверь, она прищемила мне запястья, я ойкнул, и думы мои прояснились.
– Что это было, Вадим Сергеевич?
Я находился в такой ажитации, что, кажется, назвал его правильным именем. Он поднялся с пола, перешагнул через лежащего меня и выглянул наружу. Вагон стоял под наклоном градусов в сорок пять, но, к счастью, больше не качался и не заваливался.
– Авария, Антон Матвеевич… Вы не р-ранены?
Он помог мне встать и сойти на насыпь. У меня ныли ушибленные колени, кисти рук, лобная доля, но в целом можно было констатировать, что отделался я легко.
Прихрамывая, мы пошли вдоль состава к паровозу. Вереница вагонов стояла, накренившись вправо, из них выпрыгивали пассажиры, слышалась непристойная ругань, перемежаемая женскими причитаниями и детским плачем. Навстречу нам попался стрелочник в засаленном ватнике нараспашку. Он на бегу выдал две-три сдобренные матерщиной реплики, из которых явствовало, что причиной крушения стала неисправность узкоколейки. Сошли с рельсов локомотив и передняя платформа с бревнами. Вагоны, в которых ехали люди, остались на путях, но, возможно, кто-то пострадал вследствие резкой остановки.
До Усть-Кишерти мы не доехали около пяти километров. Понадобилось столько же часов, чтобы пригнать машины и дрезины и доставить всех пассажиров на станцию. Там уже распоряжался субинспектор, за которым хвостом ходил заика-участковый. Они повествовали нам о том, что при сходе паровоза погиб машинист, а кочегар получил перелом шейных позвонков. У дюжины тех, кто ехал в вагонах, – ушибы и вывихи. Катастрофа была бы куда крупнее, двигайся состав на высокой скорости. На подъезде к остановке он сбавил ход, и это смягчило масштабы бедствия.