И вьет, и вьет кружево словесное. Это ж надо такой талант иметь! Не иначе самим Великим Механизмусом ему отпущено вот эдак витийствовать.
А корогод на поляне все шибче и шибче раскручивается. В недальнем дупле филин ухнул, вылетел, спугнутый, крыльями замахал – и в чащу. Оно и верно, нечего ему при священном действе присутствовать, зеницы свои диавольские пучить. Здесь ноне праведникам место, и никому другому.
Ой, что это я? А как же красавчик? Эх-эх-эх! Вон он, родимый, вместе со всеми мечется, сапожки свои казенные оттаптывает. Вроде его тоже проняло, вскачь несется, подвывает, того и гляди накидку с головы сронит. Видать, все к лучшему устраивается. Не верил, злыдничал, потешался над нами, а теперь возьмет и переродится. Такое бывает. Наипервейшим послушником станет, отец Статор мне еще за него спасибо скажет и полотер у Великого Механизмуса выпросит. Это такая палка, к ней внизу блямба приделана, в которой щетки крутятся – из фетра или из войлока. Очень удобно в избе прибираться. Я сызмальства в городских квартирах у богатых домработницей батрачила. С утра до вечера горбилась, по сию пору спина болит, нагибаться тяжело…
А наши уже в бешеный пляс пустились. Отец Статор это по-умному называл, я запомнила: «экс-таз». Значит, дух в эмпиреи устремился, туда, где Великий Механизмус обитает и откуда он к нам, недостойным, спускается. Вот и у меня по привычке пятки зачесались и пониже щиколот зуд образовался – как будто и я там, вкруг громады ребристой, вензеля выписываю. Еле удержалась, чтобы из кущей не выскочить.
А отец Статор знай подстегивает, рыкает дробно:
– От вражин стосильных, Великий, оборони, одари обильно, продли нам дни. Махонькой стайке благость свою яви! За то будет тебе гайка, будет и винт. Возьми нас нынче в оправу, сердечный пошли крепеж… Эй! Великому слава! Добычу вынь да положь!
Все! Конец молению. Как же по-особенному все видится, когда не со всеми вместе на поляне, а словно из зала в театре смотришь. Это при том, что не бывала я в театрах ни разу.
С последним выкриком грянулись на коленки. Добытчики торбы вперед метнули, те к колесам великаньим полетели. Шмяк! Одна или две торбы разошлись, из них болты с гайками и шайбами посыпались. Прими дары, Великий из Величайших!
Он их забирает, когда на поляне никого нет, возносит к себе на воздуся, поглощает там, а взад на землю полезные приборы вертает. Так отец Статор говорил.
Но что это? Красавчик мой с таким пылом ниц бухнулся, что с него накидка слетела. И в лунном мороке все узрели не меня, Плашку бесталанную, а чернявого хлопца в юбке, которая от истового плясания уже по швам расселась.
Зашушукали по кругу:
– Кто это? Кто? Откуда к нам прибился?
Отец Статор первым измену сведел, возопил громогласно:
– К нам прокрался подлый тать! Изловить и повязать!
Никогда еще не слыхала, чтоб он так коротко говорил. Но тут и не до велеречивости было – красавчик смозговал, что его изобличили, руку под юбку засунул, пистолет вытащил и – шажок за шажком – к ежевичнику попятился, за которым я укрылась.
– Всем стоять! – командует. – Я из ОГПУ. Применение насилия к представителю власти карается по закону.
Эх-эх-эх! Не на тех напал, милок. Мужики общинные – они из рисковых, в Гражданскую с косами против винтовок шли. Поднялись с колен, плечи расправили, стали красавчика окружать. А бабы догадливые им в ручищи гайки с болтами суют – те, что из торб вывалились. Другого оружия нет, а Великий Механизмус не обидится, потому как согрешение кары требует. Красавчик хитростью в святилище проник, опозорил его своей персоной, не выпустят его живым…
Поляна будто на дыбы встала, заколыхалась.
– Бей его! Лупи!
Он пистолет в луну нацелил, на собачку нажал, а вместо выстрела – щелк! Патронами не запасся? Вот простофиля…
– Назад! Р-растреляю!
И снова – щелк! Нет, патроны, верно, есть, но пистолет заклинило. Был бы Великим Механизмусом подарен, не сталось бы такой конфузии.
Мужики совсем расхрабрились, зачали в него железом кидать. Он разок увернулся, другой… подобрал гайку, но кидаться не захотел, зачем-то в карман, под юбку, ее сунул и через кусты перемахнул.
Мужики за ним, отец Статор позади виршами подхлестывает:
– Кто споймает татя мне, тому будет дар вдвойне!
Ёкнуло у меня сердчишко. Про полотер со швейной машиной подумала, но узрела, как горемыка этот в юбчонке клетчатой по лесу мечется, а его уж подковой обложили, вот-вот схватят. Бросилась к нему, руки раскинула.