Выскочила – и во все горло:
– Лиза… небушко! – А после Птахе: – Не тронь ее!
Кулачки стиснула и накинулась на него, как орлица, которая свое гнездо защищает.
Это какой же инстинкт ее на хутор привел? Не исключаю, правда, что она логическим мышлением руководствовалась и прибежала сюда, чтобы поднять «механиков», которые за пастуха своего в буквальном смысле горы бы своротили. Но в ту минуту у нее такой вид был, что «логическое мышление» с ней ну никак не вязалось.
Птаха, не ожидавший ее появления, машинально вытянул перед собой электрическую палку. Снова треск, искры… оборвавшийся вскрик… Олимпиада спиной завалилась в клевер, а я прыгнул к Птахе и ногой выбил у него оружие. Палка улетела куда-то в ольшаник. Лиза враз проснулась, упала возле подружки на колени, руками ее обхватила, но мне недосуг было за ними наблюдать. Птаха разметал еловые лапы, под ними и впрямь обнаружился мотоцикл. Но времени вскочить на него и завести у моего врага уже не было. Все, что он успел сделать, – выхватить из коляски масленку и швырнуть мне под ноги.
И надо же было мне так неудачно наступить на нее! Заскользил, как буренка на льду, схватился, чтобы удержать равновесие, за руль «Блэкберна», а Птаха взял да и поддел снизу коляску, опрокинув мотоцикл на меня. Совершив это подлейшее действо, он вприпрыжку пустился по хуторской улочке. Я подозреваю, что в какой-то из нежилых изб у него был схрон, той же Лизой оборудованный. Сейчас добежит, вооружится, и попробуй с ним совладай. А у меня, кажется, вывих, из-под тяжеленного «Блэкберна» вылез, но встать не могу – в правом подъеме резь, как от ножа…
Хуторяне крики Олимпиады услышали, во дворы повыскакивали, но Птаху никто не останавливает. Зырятся ошеломленно, как бежит человек в том же одеянии, что на «марсианах» видели, и с места сойти не решаются.
– Хватайте его! – загорланил я так, что чуть сам не оглох. – Задержите! Это бандит!
Еще хуже сделал. Сектанты вместо того, чтобы на дорогу выбежать, обратно к домам прижались. А Птаха поднажал, только пятки сверкают. Если бы не скафандр громоздкий, уже бы до конца улочки домчал.
Попытался я на «Блэкберн» залезть, но где уж! Лодыжку словно раскаленным шкворнем прожгло. Уйдет… Уйдет, сучонок!
И вдруг уловил я боковым зрением, как поднялась на ноги Лиза. Встала над недвижной Олимпиадой, руки рупором сложила и – как пионерка на слете:
– Великий Механизмус гнева полон! Предерзкий грешник стал тому виной. Размыкайте ж немедля в чистом поле сквернавца – и покой узрите вновь!
Не самого высокого пошиба стишки, и чистое поле с учетом окружавшего нас лесистого ландшафта явно притянуто за уши, но литературоведческий анализ – дело девятое. Важно, что призыв дошел до адресатов, то есть до общинников, которые, услышав его, разразились воплями:
– Отец Статор! Это его голос! Наш отец с нами!
Лизу за кустарником не видно, но слышно хорошо. Они сперва к ней кинулись, я еле успел ей под коленки подкатиться и на землю свалить, чтобы женской своей наружностью не отсвечивала. Шепчу:
– Гаркни на них еще раз! И не высовывайся!
В настоящей ипостаси они ее еще не видели, и кто знает, какова будет реакция.
Лиза привстала, снова руки ко рту поднесла и уже белым стихом, без рифмы:
– Куда бежите, глупые созданья? Ужель презрели повеление мое?
Ей бы таким слогом Шекспира переводить или каких-нибудь античных греков. Талант пропадает!
Развернулись общинники после ее окрика и – за Птахой вдогонку. Настигли, окружили, повалили на дорогу… куча-мала образовалась…
Все. Конец горному королю.
Олимпиада выжила. То ли у нее, как у меня, сопротивляемость повышенная, то ли у Птахиной электрической тросточки батарея уже на последнем издыхании была и сила тока оказалась ослабленной. Мне удалось-таки завести мотоцикл, и я доставил пострадавшую в райцентр. Там фельдшерица, которую мы за последнее время загрузили работой, дала ей кислородную подушку, присыпала марганцовкой ожоги и прописала полный покой. Олимпиада наотрез отказалась оставаться в палате – помнила, что там умер Санка, – и выпросилась домой. Фельдшерица долго упиралась, настаивала, что больной необходим присмотр. Вопрос решился, когда в няньки себя предложила Лиза. По строгости закона мне предписывалось взять ее под стражу как пособницу преступника, но я, чего греха таить, подзакрыл глаза на формальности. У меня не было зла на этих двух чудачек, и я бы с удовольствием отпустил их на все четыре стороны. И вообще… я всего-навсего консультант, пусть Егор Петрович решает, кого прощать, а кого наказывать.