Однако Егор Петрович в запарке про содомиток не вспоминал. Немало хлопот ему доставил Тимофей, которого с открытым переломом пришлось переправить в пермскую больницу, где понадобилось объяснять, что за человек, откуда взялся и почему при нем нет документов. Я – опять грешен! – помог братьям соорудить более-менее правдоподобную историю, в которой правда монтировалась с вымыслом. Мы представили Тимофея как бывшего белогвардейского поручика, раскаявшегося, но не смевшего явиться с повинной. Я в красках расписал его героическое участие в обезвреживании Птахи, и он получил от власти прощение. Благодаря моему заступничеству ему после выписки обещали предоставить в городе комнату и подобрать работу по технической специальности. Что до его жандармского прошлого, то мы его скрыли. Архивные выписки я оставил при себе и сказал Тимофею, что он будет находиться под моим постоянным надзором, и, если позволит себе какую-нибудь контрреволюционную выходку, у меня найдется чем его прижать. Но это я больше для проформы. И в мыслях не было, что он меня подведет.
Два слова о сектантах-«механиках». Шила в мешке не утаишь, и вскорости они прознали, кем на самом деле был отец Статор. Это окончательно подкосило едва зародившуюся веру в Великого Механизмуса, внесло в их ряды брожение и раздрай. Лиза уже ни при каких обстоятельствах не могла вернуться к ним, да и не хотела. Оставшись без попечительства и опасаясь за порчу общественного имущества угодить в места не столь отдаленные, они разбежались кто куда. Хуторок Скопино вновь опустел.
Я уже не чаял встретиться ни с кем из бывших общинников, но дня через три или четыре ко мне заявилась Плашка. Я к тому моменту отселился от Олимпиады и проживал на краю райцентра у одной замкнутой и подслеповатой старухи. Как Плашка нашла меня – не представляю. Впрочем, после описанных выше событий я сделался в Усть-Кишерти личностью знаменитой, меня узнавали на улицах и почтительно здоровались.
Плашка выглядела подавленной, плакалась, говорила, что Фланец с Подшипником, перекрестившиеся в Антипа и Герасима, подбивали ее переквалифицироваться в вагонные воры и вместе с ними промышлять на Транссибирской магистрали. Она отказалась, совесть не позволила обкрадывать ближних. Но куда теперь податься? Весь ее скарб – драное платьишко и бережно упакованная в узелок электрическая самоварка. Ни жилья, ни работы, ни денег…
– Порадей за меня, мил-человек! – умывалась она горючими слезами и норовила поцеловать мне руку. – Выхлопочи что-нить… век благодарить буду!
Я порадел, и ее взяли дояркой на молокозавод. Она была очень рада и в первый же день притащила на работу забытую кем-то из хуторян автоматическую доилку, изобретенную, если не ошибаюсь, шотландцем Лоуренсом. Аппарат со специальным пульсатором подвешивался под выменем и крепился на ремне, обмотанном вокруг коровьего туловища. Весь заводской персонал сбежался смотреть на механическое диво.
Проведав о Плашкиных успехах, потянулись в райцентр и другие сбежавшие общинники. Они неплохо разбирались в технике, и их с охотой брали на МТС и прочие предприятия. Дурь из их голов выветрилась, прегрешения были забыты, началась новая жизнь.
Теперь о Птахе. Не поверите, но и он не погиб, при том, что досталось ему изрядно. Паства, вдохновленная гласом отца Статора, понятия не имела, что колошматят того, кто фактически являлся Великим Механизмусом. Я насилу прекратил избиение, и отлупцованный экс-властитель подземелий угодил в ту же лечебницу, что и Тимофей. Покуда его выхаживали, уголовный розыск, направляемый Егором Петровичем, готовил материалы для судебного процесса.
В ходе расследования выявилось много интересного. С двадцатого по двадцать первый год Птаха, настоящая фамилия которого была Краевский, проживал в Чите и входил в состав правительства Дальневосточной республики, будучи товарищем министра промышленности. ДВР, как известно, на протяжении двух с половиной лет являлась де-юре независимым государством, занимавшим обширные сибирские территории. Но уже весной двадцать первого, не сойдясь во взглядах с сослуживцами-социалистами, он переехал во Владивосток, где переметнулся к недобитым белым частям и принял участие в перевороте, в результате которого появилось Приамурское государство, именовавшееся в советской прессе «черным буфером». Эта республика, оттяпавшая себе солидный кусок Дальнего Востока, конфликтовала и с Россией, и с ДВР, в чем ее поддерживали Америка с Японией.