Вадим не заставляет себя подгонять – бежит к моноплану и втискивается через узкую дверь в кабину. Бросает вещмешок на диванчик, сам, как английский лорд, усаживается в кресло. К-1 совершает разворот, разбег и вновь взмывает в небо. За считаные секунды набирает высоту в две тысячи метров и подставляет себя под палящие солнечные лучи.
Вадим, смежив веки, блаженствует. Силой мысли он уже перенесся в Москву и обнимает Аннеке, гладит ее смешные лопарские косички, целует скуластое личико, освобождает ее ладную фигурку от постылых одежд…
Но что такое? Открыв глаза и вынырнув из мира фантазий, он обнаруживает, что аэроплан летит не на северо-запад, как должно быть предписано маршрутным листом, а на юг. Солнце светит в левый глаз, а под крылом извивается Сылва.
Вадим вскакивает и осыпает градом кулачных ударов перегородку, отделяющую его от пилотской кабины.
– Ты!.. Ослеп, что ли? Куда везешь, клопа тебе в онучи? – Спасибочки Егору Петровичу, наградил примолвкой, пристала, как банный лист. – Поворачивай назад!
Раскрывается низенькая дверка, и Вадим пролезает в святая святых аэроплана. Здесь два креслица, одно не занято – инструкция разрешает в особых случаях пренебрегать бортмехаником.
Вадим вцепляется в огромное плечо пилота, но тот, полуобернувшись, сдвигает на лоб очки и дудит, как простуженный тромбон:
– Ворона ты пляжная, глупендяй круглоперый! Чего плошки уставил, друзей не узнаёшь?..
– Макар?! – не верит ошарашенный Вадим. – Чубатюк?!
– Вот же ёшкин-крошкин! Да садись ты и паяло закрой. Рулить мешаешь!
Он толкает Вадима на место бортмеханика и выравнивает виляющий в воздухе аэроплан.
– Но как так? – Вадим не находит слов. – Почему ты? И куда мы летим?
– Эх, Евпатий Коловратий! – откликается Макар. – Чтоб тебе жить долго и нудно, кизляк ты морщерогий… Гориллу перерос, а ума как у сушеной корюшки.
И далее он рассказывает, что послан Александром Васильевичем, чтобы упредить приезд Вадима в Москву. Более того – увезти его куда подальше от столичных изысков.
– Но с какой стати?.. – взбеленившись, буйствует Вадим. – Я уже год по стране мотаюсь… Почему мне нельзя домой?
Макар разъясняет, что шеф тоже рад бы по-христиански облобызать своего лучшего агента, а уж как Аннеке извелась – слов нет. Но Вадиму еще не забыли его сидения в Лефортове и причастности к противоборству приверженцев генсека с левой оппозицией. Пока он паломничал по Сибири и Уралу, внутрипартийная борьба перешла в острейшую фазу: оппозиционеры сеяли слухи о будто бы готовящихся репрессиях и затевали нелегальные рабочие сходки. Дела на Троцкого и Зиновьева уже рассматривались главным контрольным органом ВКП(б), всерьез обсуждалось их исключение из партии и высылка в отдаленные края. В такой обстановке прозорливый Александр Васильевич счел нецелесообразным нахождение своего любимца в столице. Там, где бьются гиганты, мелким сошкам делать нечего – затопчут.
– Куда же мы, Макар? – спрашивает Вадим потерянно.
Милый образ Аннеке растворяется в его голове, как кусочек сахару в кипятке. Не будет встречи, не будет объятий и поцелуев… ничего не будет.
– Летим в Туркестан. – Чубатюк сверяется по компасу, указывающему южное направление, и чуть доворачивает штурвал. – Да ладно тебе труселя жевать… Раз жизнь – дерьмо, то мы в ней – мухи. Пусть эти селедки беременные у себя в Москве канистры грызут. А ты на югах мослы отогреешь – и назад. Не пройдет и полгода!
Полгода?! Полгода…
Черт бы побрал эту жизнь!