Но я стояла. Стояла, чтобы защитить брата, который не мог поверить в происходящее.
Я не знала, что делать. Колдунья была гораздо сильней и опытней. Энергия слушалась ее охотнее. Я стояла перед ней, крепко стиснув зубы. Боясь лишний раз вдохнуть, чтобы не потерять концентрацию.
Но тут вдруг я почувствовала, что что-то изменилось. В том, как ее энергия соприкасалась с моей.
Колдунья тоже что-то ощутила. В ее глазах промелькнул ужас. Она резко сбросила переплетения пальцев, и мой поток отбросил ее к каморке. Она на скорости влетела в деревянный стеллаж, и на пол попадало множество стеклянных баночек. Они осыпались звенящим дождем из осколков.
Фрося протяжно застонала, а затем затихла.
Я опустила дрожащие руки.
– Ты что наделала!– Кас резко оттолкнул меня с дороги и бросился к Фросе.
– Всего лишь спасла тебя,– прошептала я ему в спину.
Обернувшись, я подошла к Марсу. Он сидел, даже не пытаясь подняться. Я протянула ему руку, помогая встать на ноги.
– Спасибо,– тихо поблагодарил он, не поднимая глаз, и пошел за Каспианом.
Тот присел напротив Фроси, заглядывая в ее глаза. Прощупывал пульс на тонких костлявых руках.
Внутри меня поднялась волна жалости. Мне почему-то было больно видеть Фросю такой. Я отвернулась, взглядом окидывая ужасный беспорядок, что мы устроили.
Кас поднял Фросю на руки и понес в ее спальню, бережно опустил на кровать и устроился рядом.
– Как думаешь, что произошло?– тихо спросил меня Марс.
Я задумчиво глядела в разбитое мною окно.
– Мы это сможем разве что у нее самой узнать. Но, похоже, что она забыла нас. Встретила так, как встречают чужаков на своей территории. Мне нужно помедитировать…
– Конечно, иди. Я тут приберусь,– Марс ободряюще сжал мне здоровое предплечье.
Я вышла из дома и глотнула свежего воздуха. Усталость сковывала тело, превращала его из пластичного и сильного в неповоротливое и слабое.
Я терпеть не могла это чувство, а потому наплевав на апатию, которая вот-вот грозилась окутать меня с головой, побежала прямо в чащу.
Бег привел меня в чувство. Сердце ритмично сокращалось, легкие качали воздух. Я чувствовала, как работают мои мышцы. Добежав до опушки, я устроилась в корнях векового дуба. Его энергия была сильной и постоянной. Я чувствовала блаженное наполнение. Закрывая глаза, я позволила потоку наполнить меня всю без остатка.
1.2
Марс
В окно я видел, как Селест сорвалась на бег. Ее белые волосы быстро скрылись в чаще за деревьями.
Еще раз заглянув в комнату, я удостоверился, что Фрося мирно спит, а Кас сидит рядом, бережно держа старушку за руку.
Я прошел в кладовку, где на полу всюду валялось разбитое стекло и остатки того, что некогда было бережно рассортировано по полочкам.
Уборка дарила мне время, чтобы осмыслить случившееся. Я не мог поверить, что родная бабушка применила против нас колдовство. Что она наставила на нас знаки.
Меня пугал даже сам вид Фроси. Будто сейчас перед нами предстала вовсе не она.
Я спустился вниз в подвал, чтобы отнести уцелевшие зелья. Лампа освещала все, тусклым желтым светом.
Пыльные полки были сплошь заставлены всяким барахлом. Я с трудом нашел свободное место. Уже собираясь выходить, я вдруг споткнулся обо что-то и, потеряв равновесие, грохнулся на пол.
Оказалось, из-под крайнего стеллажа был небрежно выдвинут довольно большой сундук. Именно о его край я умудрился запнуться. Я хотел было затолкать его поглубже, но взглянув внимательней я понял, что раньше его тут не видел.
Весь он был обшит старым потертым красным бархатом. По бокам ржавые заклепки с финтифлюшками, наверное, некогда очень даже красивыми.
Сундук, разумеется, был закрыт. Но любопытство, которое сейчас настойчиво подталкивало меня, заставило сорвать замок с петель.
Откинув крышку, я уставился на целую груду писем. Сундук был буквально набит ими. Возможно, я бы просто захлопнул его и забыл о своей находке. Но тут взгляд выхватил из общего потока начерканных слов мое имя.
Я вытащил письмо и, подставляя пожелтевшую от времени бумагу к свету, пытался разобрать невероятно корявый почерк.
Некоторые строчки представляли собой расплывшиеся кляксы. Я присмотрелся и понял, что они напоминают слезы. Будто тот, кто писал, неожиданно расплакался и залил слезами только что выведенные чернильные буквы.