Но не затем, чтоб броситься, чтоб защищаться - нет! Смерть - значит, смерть; таков Закон. Л-луна, владычица, прими меня, Л-луна!..
- Р-ра! Р-ра! - вскричал Вожак. - Не бойся, Рыжий, р-ра! - и вскинулся, метнулся на него! И сразу тьма! Вой! Визг! Рыжий вскочил и закричал:
- Вожак! Вожак! Ты где?
Тьма! Тишина! Рыжий закрыл глаза, немного подождал, потом опять открыл, присмотрелся...
Да, точно: ночь, казарма, его нары. Вот уже год он здесь... Год? Нет! Откуда год?! Да он пришел сюда только сегодня утром, полдня только служил, потом поел, лег и заснул... И сразу же такой ужасный сон! От духоты это, наверное. Да-да, от духоты. Здесь, в Дымске, дышится не так; в Лесу, конечно, воздух много чище, объедков нет и тесноты, там все ему знакомо и привычно, там вообще... Нет! Хва! Пора забыть о том! Он в Дымске, он в казарме. На нарах - лучшие. Лежат вповалку, спят. Вот кто-то из них дернулся и заскулил... и снова тишина. В окне - ни зги. Значит, Луна уже зашла. Ночь скоро кончится, и страх пройдет... Страх! Почему? Кого это он испугался? Он не боится Вожака! Вожак - это глупый, дремучий дикарь. Да и все рыки таковы, все они дикари. То здесь, то там они выходят на Равнину, грабят поселки свинарей, а то и подступают к самым городам, но наши храбрые дружины гонят врагов обратно в Лес, сжигают их разбойничьи лежбища. Лягаш, первый равнинский воевода, он говорил... Да-да, он говорил и, если будет надо, повторит: "Лес и Луна не для тебя, твоя судьба - быть лучшим среди лучших". И Рыжий лег, прижался боком к печке. Ночь - и тепло. Как это непривычно, хорошо! А что хорошего в Луне? Она всегда холодная, значит, она - совсем не молоко, ведь молоко холодным не бывает, он помнит это, р-ра! Оно было и теплое, и сладкое, и жирное, он жадно пил его, причмокивал, повизгивал; о, как он счастлив был тогда! А мать, прижав его к себе, шептала: "Пей, сынок, пей, расти скорей и знай: они, в Лесу, здесь все такие, а твой отец был не таким, за это он и был ими убит. И ты не забывай, сынок, чья на них кровь, но и не мсти, не надо им за это мстить, месть ни к чему не приведет. Молчи, сынок, терпи и жди; я верю, ты дождешься!" И помнил ты, рос и терпел, и ждал, и никому не говорил о тех словах, которые в тебя впитались вместе с материнским молоком, и кровь их разнесла по жилам. А кровь на то она и кровь, она еще теплее молока, нет горячее; кровь - как огонь, кровь обжигает и пьянит, и ты теряешь голову и поступаешь так - и только так - как кровь тебе велит. Пять лет ты жил в Лесу и никогда не видел южаков, но только стоило явиться Лягашу, как сразу твоя кровь... Вот именно! Пришел Лягаш - и сразу же увел тебя. И правильно увел! Спи, Рыжий, спи, все позади, Луна - не молоко, но Солнце - это кровь, огонь, вот до чего оно горячее. И печь горячая, прижмись к ней посильней, согреешься, и дрожь пройдет, веки нальются тяжестью и мысли потекут все медленней и медленней, пока совсем...
И сон сковал его, Рыжий опять заснул - на этот раз уже без сновидений.
Глава седьмая
КОГТИ РВАТЬ
Утром Рыжий проснулся от зычного крика:
- Двор-р! Двор-р!
Он подскочил...
- Двор-р! Двор-р! - кричал Брудастый, стоя на пороге казармы. Мимо него стремглав бежали лучшие - на четырех конечно же, сон, значит, в лапу, х-ха! И Рыжий тоже побежал - как все, на четырех - в дверь, через сени, по крыльцу, и выбежал во двор.
Во дворе еще было довольно темно; заря еще только-только занималась. Толкаясь и урча, грызясь - не по злобе, а от избытка удали, - лучшие мало-помалу построились в двойную шеренгу и встали на нижние лапы - на стопы. И Рыжий встал, как все, молчал, считал удары сердца. Когда он досчитал до сорока, так сразу же надсадно заскрипели ворота, и из тягарни медленно выехала волокуша, запряженная тройкой мохнатых пегих южаков. Эти сразу шли на четырех. Мотали головами, щерились. Вот тоже служба - княжьи тягуны. В нее берут только рослых да крепких, да верных. Им тоже полагаются ремни, им выдают двойной паек. Но против лучших тягуны - это никто, холопы. Тягун в казарму не входи, он если только сунется, так сразу ему...
- Стр-рой! - рявкнул Брудастый.
Строй сразу замер, все задрали головы. Князь не спеша сошел с крыльца, важно сел в волокушу, глянул на строй, потом на тягунов - и зычно скомандовал:
- Порс!
Тягуны сразу взяли в галоп, повлекли волокушу в ворота. А лучшие, ломая всякий строй, толкаясь и лягаясь, тотчас погнались вслед за ними - на четырех, ведь так вдвое быстрей - и закричали, заорали, завизжали!..
Вот так, пыля, крича и хохоча, княжий поезд стремительно мчался по заспанным улицам Дымска, а попадавшиеся ему навстречу редкие в такую пору прохожие испуганно жались к заборам.
- Порс! На Гору! - кричали лучшие. - Порс! Порс!
Бег опьянял. Азарт - как на охоте. И Рыжий наддавал и наддавал. Ар-р! Р-ра! Скорей! Ты и они - вы лучшие, вон как вас все боятся! Ар-р! Ар-р! Скорей! Налево! Прямо! Порс! Крик, топот, визг, пыль в горле, сушь. Еще! Еще, еще, еще, не отставай! Вверх-вверх-вверх-вверх!..
И - вот оно, домчали! На вершине Священной Горы волокуша резко остановилась. Остановились - падая, смеясь - и лучшие... Но тотчас присмирели и построились, встали на нижние и замерли. А тягуны легли и положили головы на лапы. Стало тихо. Князь тяжело, кряхтя, спрыгнул на землю, прошел к обрыву, сел прямо на землю и нахмурился. Лучшие, стоявшие поодаль, почтительно молчали. А там, за рекой, небо быстро светлело. Рыжий вывалил пересохший язык и, с трудом сдерживая шумное дыхание - ведь с непривычки, р-ра! - покосился налево, направо. Вот этот, справа от него это Овчар. Лягаш о нем рассказывал, этот надежен. А слева - это Бобка, он так себе, и трусоват, и вороват, но языкаст, ох, языкаст! А дальше кто? Это Клыкан. Это Бесхвостый. Это Левый. А это кто? Ну, как его...
А небо на востоке, за рекой, все светлеет и светлеет! Еще совсем немного, и там из-за горизонта покажется Солнце. Но здесь, на Священной Горе, его называют Светило. И здесь они его сейчас и ждут, встречают. Уж такой у них в Дымске обычай - князь каждый день встречает Солн... Э, Светило, конечно, Светило! А лучшие его всегда сюда, на это самое высокое в городе место, должны сопровождать. А после вместе с ним ждать и встречать. Вот и сейчас они молчат, ждут, щурятся, не дышат. Но никакого страха, как в Лесу в Час Бдения, в них нет. И это правильно. Лягаш это так объяснял: "А страха просто быть не может. Чего им страшиться? Наступающего дня? Или Солнца? Так солнце - это свет и тепло, значит, жизнь, а жизнь - это радость. И потому я каждый раз, всегда с неодолимым трепетом..." А вот и не всегда! Сегодня он чего-то не спешил за этим своим трепетом. А ведь он не в отлучке - в тереме. Там, в тереме, он и остался. Стоял в окне второго этажа, смотрел, как остальные строились, как после выбегали, и даже лапой тебе помахал. Но вот ты уже здесь, и вот ты уже ждешь, правда, без трепета, а его, Лягаша, вовсе нет. А небо розовеет, тишина...