— Отпусти! Не надо! Андрей! — пинаю его коленом, но выходит очень слабо.
Мокрые настойчивые губы закрывают мой рот, и меня чуть ли не тошнит от движения его языка и довольных стонов. Я и не замечаю, как начинаю плакать навзрыд.
— Не плачь, тебе понравится, понравится, — лихорадочно шепчет Сухарев, зажимая оба мои запястья одной рукой, а второй жадно оглаживая меня от груди до бёдер. — Ты поймёшь, что я лучше, чем твой Санька… Он же врал тебе постоянно, а я буду честным мужем… Хочу тебя, Настенька… Давно тебя хочу… С тех пор, как застал голой в сауне… Ты такая, м-м-м… Сладкая конфетка… Моя!
Да, я хорошо помню его ошалевший взгляд, когда он, будучи ещё женатым, случайно зашёл в сауну у бассейна в доме тётки. А может, и не случайно. Я была полностью голой, стояла под душем, а тут Андрей. Я взвизгнула, прикрывая рукой грудь, а он почти минуту пялился на моё тело и когда взглянул в глаза, мне стало не по себе. Он словно мысленно предупредил меня: «Ты моя!» — и вышел, резко бухнув дверью. Но я тогда была Сашина. И даже сейчас, когда моего мужа нет в живых, я всё равно Сашина. И поэтому слова Андрея только злят меня.
— Отпусти меня, гад! И не говори ни слова про Сашу! Не трогай его! — рычу я, извиваясь в его руках и стряхивая нахальную ладонь с груди. — Ты и мизинца его не стоишь!
— Глупышка, твой покойный муженёк врал тебе как дышал! — самоуверенно смеётся тот. — Хочешь что-то узнать, спроси у тётки! Она знает всё, но не говорит, чтобы тебя не беспокоить. Ты же у нас хрупкая девочка.
На какой-то миг он вдруг отпускает мои руки, и я, пользуясь этой свободой, слепо хватаю что-то твёрдое со стола и с остервенением луплю Андрея по голове. Слышится треск. Он рычит, отталкивает меня, резко отстраняясь и хватаясь за голову. Пихаю его ногами, выпрыгиваю из кровати и бегу к двери.
— Бл*ть… Ты что сделала, психичка? — шипит он мне в спину.
Обернувшись, я вижу, что Сухарев в шоке смотрит на свою руку, по которой стекает кровь. А потом его глаза закатываются, и он сваливается на подушку.
Что я наделала? Я ранила его? Убила? Перевожу взгляд на разбитую вдребезги фоторамку, зажатую в моих пальцах, тоже испачканную в крови. Весёлые лица Саши и Сашули смотрят на меня всё так же невинно сквозь тёмно-красные разводы и треснувшее стекло. Я в ужасе кидаю рамку на пол, а потом падаю перед ней на колени, пытаясь выгрести из осколков снимок. Они спасли меня. Спасли… Или?
Мне надо бежать. Это самая первая моя реакция на любую пугающую ситуацию. Кто-то кидается на амбразуру, кто-то замирает, а я бегу. Всегда.
Хватаю чёрную толстовку и натягиваю её на себя. Запихиваю в карман помятое фото и свою косу. Смотрю на Андрея: тот лежит так, словно сладко заснул. Не шевелится, хотя грудная клетка спокойно поднимается и опускается. Дышит. Значит, просто отключился. Его лоб и глаза заливает кровь. Нужно позвать помощь. Вызвать скорую. Вдруг я раскроила ему череп? Только не это! Кусаю губы, задыхаясь от новой волны паники.
Если кто-то узнает, что я напала на человека, сумасшедший дом раскроет для меня свои гостеприимные объятия. А возвращаться туда я не хочу под страхом смерти! Нет! Мне хватило двух месяцев под седативными препаратами и в окружении совершенно невменяемых людей. Ни за что! Даже брак с Андреем покажется раем. Но такого рая мне тоже не надо.
И я решаюсь. Сейчас самое подходящее время сбежать из дома тётки. Из моего единственного пристанища на данный момент. Я никому не нужна и не интересна, пока вовсю идёт празднование юбилея Степана Фёдоровича. Натянув на голову капюшон толстовки, спускаюсь вниз по лестнице. По пути встречаются какие-то гости, важные мужчины в костюмах, но они уже в порядочном подпитии и не обращают на меня внимания, разговаривая о чём-то своём и жутко важном. Женщины хохочут в столовой, гремит танцевальная музыка, слышны подбадривающие крики и стук каблуков. Из-за дверей гостиной доносятся звуки борьбы — это мои двоюродные племянники играют в приставку. Они-то мне и нужны.
Проскальзываю внутрь и застаю нашу детвору — троих пацанов-подростков и одну девочку — сидящими на диване с джойстиками в руках.
— Привет, Настя! — машут они мне. — Идём, сыграем с нами! Садись вместо Машки, она достала тормозить.
Машеньке всего семь и она обидчиво швыряется диванной подушкой в мальчишек. Те смеются.
С детьми я дружу. Мне кажется, что только они одни и понимают меня в этом мире. Да и что скрывать — в учителя я подалась только потому, что очень люблю детей. И сегодня мне особенно нужно их понимание.