И она поскакала мелкими, тяжёлыми скачками, а то и шагом, подволакивая подбитое крыло. Успеть бы только, успеть...
***
Бажена встряхнула последний половичок и подняла глаза на избу.. Красную, пахнущую не свежей древесиной и смолой, а будто бы гнилью. Дубыня в доме упряжь чинил. Любила она мужа, да только как с ним быть, как жить здесь, возле леса, если делает он всё наперекор духам?
Вздохнула Бажена, собралась половички назад в сени нести, да остановилась на дорожке. Будто кто-то на ухо нашёптывает, чтоб дальше не шла. Изба красная стоит, точно кровь.Страшная.
В лесу громко крикнула птица.
А потом сруб рухнул внутрь.
Бажена звала, звала Дубыню, да знала уже, что не дозовётся.
***
– Ой, смотри, смотри, Ведьмушка! Рябинка цветом налилась, спеет, как всамделишная!
Ведьма вздохнула, подошла ближе. Злата крутила пяльца с вышивкой так и эдак, любуясь гроздью рдяных ягод. И ведь ничего ей растолковывать не пришлось, сама углядела, как в руках Ведьмы неживое оживает, да и принялась иголкой шуровать. И как-то ладно у неё всё пошло. Что теперь с ней делать?
Третьего дня объявилась возле землянки. Стоило Ведьме глянуть на огненные косы – сразу поняла, кто такая. И не погонишь, с порога запричитала, мол лес люблю, манит, жизни без него нет. Дозволь, да дозволь остаться… Ведьма и дозволила.
А теперь вот Люб пожаловал. Уж какой гордый, а заради сестры, стало быть, и в ножки поклонится?
– Кто-то приходил, Ведьмушка? – улыбнулась Злата. – Поблажился мне голос братца моего. Ты ведь говорила, что больше он к тебе не хаживает?
– Поблажилось, – проворчала Ведьма. – Ветер сегодня в лесу лютует.
– Жаль… – понурила голову Злата, но тут же спохватилась: – Нет, ты не думай, Ведьмушка, мне хорошо у тебя! Будто дома теперь, только по Любу тоскую. Отчего ж ты так на него осерчала?
Смолчала Ведьма. Давно она Люба простила, да и обижалась ли? Только вот видеть его, безответного, – больно. Вихры его медные, глаза, горящие синевой, – не для неё. Даже сейчас – влетел к ней, и побыл-то всего ничего, не дольше дюжины вдохов, а всё в груди растрепал. Неужто теперь до скончания веков будет душу бередить?
Злата, видать, в тоскливом Ведьмином взгляде прочитала что-то своё. Погладила по плечу ласково, и знай дальше щебетать:
– Не злой он. Ежели чем обидел, так не по умыслу. Братец ведь только говорит, будто у него сердца нет, будто мне и своё и его в грудь вложили. Но разве можно, не имея сердца, красоту видеть и, подавно, самому создавать?
Кивала Ведьма, точно игрушка-качалка, а самой в голове засело – вдруг правда? Бывает так разве, чтобы парень и не глянул ни на кого, чтобы одной сестрой жил-дышал, какая бы распрекрасная ни была? Вдруг всамделишно сидит в ней его сердце, оттого и тянет, и влечёт? Оттого ничего вокруг знать не хочет, видеть не видит.
А кабы получить, освободить его сердце…
Тут Злата отложила вышивание, взяла Ведьмины руки в свои и в глаза заглянула, да с такой нежностью, с таким светом! На миг Ведьме почудилось, будто это Люб взглянул, будто его синева изнутри засветилась.
– Притомилась ты, поди, да-да... – засуетилась Ведьма. – Приляг, приляг.
Злата глянула с непониманием, но доверчиво, точно оленёнок. И как держала Ведьму за руки, так и легла, не выпуская её пальцев из своих. Рыжие косы обвили ножки скамьи, покрытые искусным узором.
– Вот и хорошо, вот и славно…
Ведь и надо-то только – лишнее забрать. К чему ей носить в себе братово сердце? Вон как трепыхается под рубахой, заместо двух ровных ударов – три мелких, птичьих. И ей, и Любу только лучше станет, если оно на своё место вернётся, да-да.
Взметнулись из-под половиц гибкие вьюны, поползли по рукам, ногам Златы, охватили талию. Даже не пикнула Любова сестра. Глаза только стали большие-большие, что твои блюдца. Пяльца с вышивкой-рябинкой стукнули об пол.
Ведьма в нетерпении приложила ладони к груди Златы – ох, как стучит, как колотится, ну точно на волю просится! – и велела рёберной клетке раскрыться.
Глядь – где же оно? Бьётся внутри одно лишь сердце. Маленькое какое-то, чудное, но одно. Да как же… Неужто ошиблась, ум затуманился?
А Злата уж побелела вся, с бледных губ едва-едва дыхание слетает. Засуетилась Ведьма, руками всплеснула.
Вдруг дверь скрипнула.
Надсадно, протяжно – точно стон умирающего. Цок-цок… Коготки по дереву. Ведьма вздрогнула, оглянулась и обмерла. Ворона. Истрёпанная, изломанная, будто чёрная тряпица по деревянным половицам стелется. Не иначе из последних сил добралась и на бок завалилась. Чёрный глаз, помутневший, в низкий потолок землянки уставился.