— Когда мертвяк ко мне вплотную приблизится, уйди от него за саркоф…
Герцог напал в ту же секунду, не дав личу договорить последнее слово. В руках неупокоенного гиганта блестел клинок, неподобающе изящный, с изогнутой в крюки гардой и витиеватой «корзиной» на эфесе. Когда его сияющая сталь сомкнулась со сталью меча Моа, под ноги противникам посыпались искры. Две тени, рожденные бледным светом мха, раскинулись по сторонам и снова сошлись.
От ударов мечей звенело в ушах. Мертвяк теснил Моа к дальней стене. Не успокоился, пока не прижал к ней. Тут же несколько камней выпало из кладки наружу. Из образовавшейся дыры, покрытая слизью с налипшими на нее моховыми клочьями, высунулась мертвая конская голова и, свирепо захрипев, впилась зубами личу в плечо. Доспех не прокусила, но задержала руку, ослабив удар. Оружие Моа скользнуло по чужой стали — съехало под гарду вражеского клинка. Герцог только того и ждал — поворотом кисти завел лезвие меча Моа под один из образовывающих гарду крюков, заблокировав намертво.
Тут Има подоспела — с размаху огрела неупокоенного по спине куском плиты с острым сколом. Целилась в голову, но не достала — слишком высок был враг. Герцог среагировал молниеносно — свободной рукой отшвырнул девушку в сторону, как котенка. Моа был прав, когда предупреждал, как обманчива неспешность мертвяка-тяжеловеса...
Личу хватило этой короткой заминки, чтобы высвободить свой меч и оттолкнуть врага ногой. Свободной рукой он ударил по гнилой конской морде — тяжелый кулак в перчатке с металлической вставкой раскрошил хрупкий костяной нос, осыпал под ноги желтые зубы.
Яркие клейма хищно сверкнули, клинок Моа со свистом рассек воздух. Высокий звук продолжился хрустом вспарываемой кожи. По корпусу Герцога — от горла до паха — пролегла полоса, тут же изошла потеками, а потом брюхо мертвяка прорвалось, выпуская наружу звонкий поток монет. Сверкая гранями, они раскатились по склепу. Мертвяк же, отдав свой клад победителям, рухнул вниз лицом, и черная маслянистая кровь растеклась из-под него, отражая белый моховой свет…
Сделав новый стремительный замах, Моа, не теряя времени, перебил поверженному противнику хребет. Мертвая лошадь с размозженной мордой сдавленно захрипела и обмякла, вывесив голову из дыры в стене — отправилась следом за своим владельцем.
— Ох… — застонала Има, садясь и потирая ушибленную голову.
— Ты в порядке? — Лич приблизился к ней и подал руку, помогая подняться.
— Терпимо, — девушка встала на ноги, огляделась — все вокруг было засыпано деньгами. — Ну и жаднющий этот Герцог, оказывается. Так боялся за свои сокровища, что все сожрал. — Она потерла ладонью висок, убирая проступившую из-под волос кровь. — Поделим деньги?
— Дай мне три золотых райса в счет оплаты, — ответил Моа, — а остальное забирай себе.
— Ладно, — пожала плечами девушка.
Монеты вокруг лежали самые разные — со всех концов света. Большая их часть не ходила в Пограничье и соседних с ним местностях. И если золотые еще можно было переплавить, то насчет остальных приходилось лишь разочарованно вздыхать. Королевских райсов обнаружилось всего семь. Три из них девушка передала личу, и они чудесным образом исчезли в его бездонной глазнице.
Пронаблюдав загадочное действо, Има не удержалась от вопроса.
— Можно спросить у тебя кое-что обидное?
— Спрашивай, — невозмутимо отозвался Моа.
— Ты свои деньги тем же способом, что и Герцог, хранишь?
— Хочешь знать, посыплются ли они наружу, если вспороть мне брюхо? — прозвучал встречный вопрос.
— Ну… Не то чтобы… — замялась девушка.
— Нет, — развеял ее сомнения собеседник. — Моя глазница работает, как портал. Деньги не лежат в моей голове. Они хранятся в совершенно другом месте.
— Интересно, а если я влезу в твой глаз, то тоже там окажусь?
— Не думаю, — помотал головой Моа. — Портал только для денег. Да и вряд ли ты пролезла бы в мою глазницу.
— Пожалуй, что да, — рассмеялась Има.
Лич смотрел на нее с интересом. Странно она себя вела — совершенно не боялась происходящего. Будто все идет, как нужно. Любой из людей Пограничья, нанимавших его прежде, в подобной ситуации испытывал бы тревогу и страх. И это правильно! Живые должны страшиться мертвых, а Има почему-то не страшилась. Опасалась, но не более, чем любую иную живую угрозу, наподобие разбойников или хищных зверей. Никакого присущего большинству людей благоговейного ужаса перед неупокоенными…