Кот громко мурррррррркнул, встал и занял позицию между Мартой и дверью, его фартук был ослепительно бел в отсветах огня. Его поза говорила: "Через меня не пройдут".
Тоша посмотрела на Марту, потом на пищащие приборы, показывающие стремительное приближение ледяного эпицентра. Она стиснула зубы, крылышки замерли в решимости.
– Ладно. Две минуты. Не больше. – Она выбежала из дома, ее голос понесся по деревне, отдавая команды гномам и троллям, готовым к обороне.
Марта осталась одна. Точнее, с Пряником и с огнем. Она закрыла глаза. Руки лежали на теплой кирпичной кладке у входа в топку. Она не молилась. Не шептала заклинания. Она вспоминала.
Вспоминала запах прабабкиных пирогов, который витал в доме ее детства, хотя самой Морвенны она не застала. Вспоминала тепло маминых рук, учивших ее месить тесто. Вспоминала первый самостоятельно испеченный хлеб – корявый, но бесконечно родной. Вспоминала Пряника, подобранного котенком у лесной тропинки, и его первый фартучек. Вспоминала гостей за столом: ворчливого Борована, тихого Малышку, скрипучего Ставрула, даже занудную Тошу. Вспоминала гномов, троллей, людей Грибного Урочища – их лица, их голоса, их надежды на ее стряпню. Вспоминала вкус утреннего хлеба, грибного супа, солнечных ягод, Супа Единения...
Каждое воспоминание было не просто картинкой. Оно было чувством. Теплом. Любовью. Заботой. Уверенностью. Силой жизни, которая бурлила в ее котлах и наполняла миски. Это и была ее магия. Магия очага. Магия Хранительницы. Не величественная и громкая, а тихая, повседневная, кормящая. Искра, переданная Морвенной, не была чем-то чуждым. Она была квинтэссенцией всего этого. Усилителем. Фокусом.
Она чувствовала, как жар печи перестал быть внешним. Он проникал внутрь, через руки, сливаясь с тем теплом, что всегда горело в ее груди. Тепло воспоминаний, тепло любви к своему месту, к своему делу, к своим друзьям и даже к надоедливым соседям. Искра Морвенны, дремавшая в крови, отозвалась. Она не вспыхнула ярким пламенем. Она... *разгорелась*. Стала глубже, увереннее, мощнее. Как угольки, на которые подули.
Марта открыла глаза. Пламя в печи горело не просто ярко. Оно горело *осознанно*. Цвет его стал глубже, золотистее, почти белым в ядре. Оно не пожирало дрова, а... ласкало их, вытягивая максимум тепла и света. Воздух в кухне стал густым, как мед, наполненным ароматом свежей выпечки, теплого хлеба и чего-то неуловимо древнего и доброго.
Пряник наблюдал за ней, его мурлыканье стало громче, ритмичнее, сливаясь с гулом огня. Он чувствовал перемену.
Внезапно дом содрогнулся. Не сильно, но ощутимо. С улицы донесся гул – не крики, а низкий, нарастающий вой, как ветер в печной трубе, только в тысячу раз мощнее. Стекла задребезжали. Защитный купол над деревней засветился ослепительно ярко, затрещал, как натянутый парус под ураганным ветром.
– Марта! – в дверь ворвалась Тоша. Лицо ее было искажено ужасом и усилием. – Он у ворот! Поле... не выдержит! Он... он просто идет! И лед... лед растет под его ногами! Мы не можем... не можем даже приблизиться! Холод сжимает сердце!
Марта медленно встала. Она чувствовала жар в груди. Ровный, мощный, как сердцебиение земли. Она не боялась. Она была сосредоточена. Как перед тем, как поставить в печь особо капризный пирог. Она посмотрела на Пряника.
– Пора встречать гостя, помощник. И объяснить ему, что в этом доме незваных угощают... по-особенному.
Она сняла с гвоздя свой старый, заляпанный фартук и надела его поверх платья. Движения были плавными, уверенными. Потом она взяла со стола деревянную ложку. Не магический жезл. Просто ложку. Но в ее руке она казалась скипетром.
Пряник гордо пошел рядом, его хвост был трубой, фартучек сиял.
Они вышли из дома. Картина, открывшаяся им, была ледяным кошмаром.
На краю деревни, у первых домов, стоял Он. Темный незнакомец. Холод. Павший Хранитель.
Плащ цвета ночной бездны обволакивал его высокую, неестественно худую фигуру, сливаясь с тенями. Лица не было видно под капюшоном – лишь глубокая чернота, из которой веяло абсолютным нулем. Воздух вокруг него мерцал инеем, даже на расстоянии било волнами леденящего холода. Под его босыми ногами (бледными, как мрамор) земля мгновенно покрывалась толстым, зеркально-гладким льдом, который с треском расползался во все стороны. Трава, кусты, нижние ветви ближайших деревьев – все превращалось в хрустальные изваяния.
Перед ним, как живой щит, выстроились жители Урочища. Гномы с топорами и луками, но стрелы дрожали в руках, лед покрывал бороды. Тролли, включая Малышку, с огромными камнями, но их движения были замедлены, шерсть побелела от инея. Люди с факелами, но пламя едва теплилось, сжатое холодом. Ставрул стоял чуть впереди, его древесное тело скрипело, зеленые прожилки тускнели под налетом льда. Тоша парила в воздухе, ее крылышки едва двигались, она что-то кричала, но слова терялись в воющем холоде. От ее приборов валил пар, они покрывались изморозью.