Она вышла на улицу. Тоша уже была там, снова с своими приборами.
– Температура почвы вокруг дома поднялась на три градуса! – доложила фея. – И это стабильно! Фундамент… он словно подложил нам грелку! Калибрует энергию для нашего комфорта!
Марта посмотрела на лес. На деревья, на траву, на тропинку, уходящую в чащу. Теперь она знала, что под этим всем лежит не просто земля. Лежит сознание. Древнее, могучее, странное. Но не враждебное. А… заботливое.
Оно не просто проснулось. Оно о них заботилось. Грело их дом. Дарило им теплую посуду. И училось у них музыке.
Она вернулась на кухню, на теплый пол, к мурлыкающему Прянику и мелодичному камню. Пора было печь хлеб. Не для магии. Не для защиты. А просто так. Потому что в доме, стоящем на теплой земле, под которым живет добрый великан, всегда должно пахнуть хлебом. Это, она чувствовала, было правилом, которое понимали все – и люди, и коты, и древние каменные сердца.
Глава 24
Теплый пол на кухне Марты перестал быть новостью через пару дней. К этому быстро привыкли. Пряник, разумеется, облюбовал самое теплое место, растянувшись на нем, как на лежаке с подогревом, и лишь изредка лениво приоткрывал глаз, если вибрации под ним начинали менять частоту. Марта теперь часто ходила босиком, наслаждаясь приятным, живым теплом, которое, казалось, снимало усталость и придавало сил. Даже мышь в клетке стала спать, раскинувшись на спинке, что раньше случалось крайне редко.
Но Урочище на этом не успокоилось. Новые «удобства», дарованные Фундаментом, продолжали проявляться, причем в самых неожиданных местах.
Первым заметил неладное Громар. Он зашел в кузницу ранним утром, чтобы разжечь горн, и замер на пороге. Его верная, столетняя наковальня, всегда молчаливая и надежная, тихо… гудела. Ровно, низко, как спящий шмель. И была теплой. Не раскаленной, а именно теплой, как рука друга. Гном осторожно потрогал ее, потом стукнул по ней молотком. Звон получился каким-то особенно чистым и долгим, а гудение на секунду усилилось, превратившись в одобрительный, солидный бас, и затем снова вернулось к ровному фону.
Громар простоял так несколько минут, разинув рот. Потом решился на эксперимент. Он взял самый тяжелый молот и принялся ковать обычную подкову. И тут его ждал настоящий шок. С каждым ударом наковальня не просто гудела. Она… помогала. Вибрации, идущие от нее в руки, были не резкими и отдающими в суставы, а мягкими, амортизирующими. Усталости почти не было. Металл под молотом будто сам становился податливее, легче принимал нужную форму.
К вечеру ошарашенный Громар уже показывал своим подмастерьям «поющую наковальню». Гномы, народ практичный, быстро оценили benefits. Теперь в кузнице стоял не просто грохот, а странная, ритмичная музыка труда – звон молотов, шипение раскаленного металла в воде и низкий, утробный гул наковальни, связывающий все звуки воедино.
А на другом конце Урочища, у своего ручья, Малышка обнаружил, что его любимые валуны, на которых он обычно сидел или спал, тоже изменились. Они стали не просто теплыми. Они вибрировали, каждый в своем ритме. Один – низко и размеренно, как сердцебиение спящего великана. Другой – чуть быстрее, с легкими, скачущими переливами. Третий издавал едва слышный, высокий звон, если до него дотронуться.
Тролль, существо простое и чувствительное, быстро сообразил, что к чему. Он перетаскал несколько небольших теплых камешков и выложил ими площадку вокруг своего главного валуна. Получилась примитивная, но эффективная «зона комфорта». Теперь он мог сидеть, прислонившись к теплому большому камню, положив руки на мелкие вибрирующие камушки, и слушать целый симфонический оркестр, играющий только для него. Он даже пытался подпевать, издавая свои низкие, горловые звуки, и камни в ответ на секунду подстраивались под его ноту.
Но самым удивительным открытием стал лес. Ставрул, обходя свои владения, заметил, что старые деревья, особенно те, чьи корни уходили глубоко в скальные породы, тоже начали… звучать. Не шелестом листьев, а тихим, глубоким стоном, который можно было услышать, только прижав ухо к коре. И этот стон был не случайным. Он менялся в зависимости от времени суток, от погоды, от настроения самого леса. В солнечный день стон был светлым и легким, почти песней. Перед дождем – низким и тревожным, как предупреждение.
Лес превращался в гигантский живой инструмент.
Марта, узнавая обо всем этом от Тоши, Громара и редких визитов Ставрула, чувствовала, как ее мир меняется на глазах. Он становился громче. Не в смысле шума, а в смысле… насыщенности звуком, вибрацией, жизнью. Теперь даже тишина здесь была не отсутствием шума, а сложной, многоголосой симфонией, где каждый элемент – от камня под ногой до вершины самого высокого дуба – вел свою партию.