— Координатам? — не поняла Марта.
— Месту! — воскликнула Тоша. — Он указывает направление! Куда-то вглубь леса! Туда, куда мы еще не ходили! За ручей Малышки, за старую дубовую рощу!
Марта посмотрела в окно, на темнеющую чащу. Идти туда с наступлением вечера не хотелось. Но и игнорировать настойчивый зов было страшно. Что, если Фундаменту действительно что-то нужно? Что, если он пытается предупредить об опасности или показать что-то важное?
Пока они раздумывали, инициативу взял в свои лапы Пряник. Кот, который обычно относился ко всем странностям с философским спокойствием, на этот раз вел себя необычно. Он ходил вокруг камня, прислушиваясь к его звону, и отвечал собственным, коротким, отрывистым «мяу!». Казалось, они о чем-то спорили.
И вдруг Пряник остановился, резко поднял голову и посмотрел прямо на Марту. Его взгляд был не кошачьим, а почти человеческим — полным решимости и понимания. Он громко, повелительно мяукнул, повернулся и направился к двери. Там он сел, обернулся и повторил свой зов, явно призывая следовать за собой.
— Ты же не предлагаешь… — начала Марта.
Пряник в ответ поцарапал дверь когтем. Его намерение было кристально ясно.
— Марта, это небезопасно! — запротестовала Тоша. — Мы не знаем…
Но Марта уже натягивала сапоги и теплую кофту. Она посмотрела на Пряника, на его уверенную позу, на умные глаза, в которых читалась не шалость, а ясная цель. Она доверяла ему. Больше, чем любым приборам.
— Он понимает, — сказала Марта, зажигая старый, надежный фонарь. — Он всегда понимал его лучше всех. Если он ведет, значит, так надо.
Она взяла с собой лишь фонарь, нож и небольшую горсть серой соли — на всякий случай. Тоша, ворча, но не решаясь остаться одна, полетела за ними, освещая путь мерцающим светом своего планшета.
Пряник вел их уверенно. Он не петлял по тропинкам, а шел прямо через заросли, через бурелом, точно следуя невидимому компасу в своей голове. Лес вокруг был непривычно тихим. Даже ночные птицы и насекомые смолкли, словно затаив дыхание в ожидании чего-то. Только их шаги и настойчивое мурлыканье Пряника нарушали тишину.
Гул под ногами усиливался с каждым шагом. Теперь его можно было не только чувствовать, но и слышать ушами — низкое, вибрирующее жужжание, исходящее из-под земли. Камень-камертон, который Марта захватила с собой, пылал в ее кармане, как раскаленный уголек, и звенел непрерывно, сливаясь с общим гулом.
Они перешли через ручей Малышки, миновали дубовую рощу, где спал Ставрул, и углубились в самую чащу, куда даже гномы-добытчики заглядывали редко. Воздух здесь был гуще и пахнет влажным камнем и старой тайной.
Внезапно Пряник остановился перед завесой из густого папоротника. Он обернулся, посмотрел на Марту и громко, однократно мяукнул, как бы говоря: «Вот тут».
Марта раздвинула папоротник фонарем. За ним открылся узкий проход между двумя скалами, поросшими мхом. Из прохода веяло холодным, сырым воздухом и доносился тот самый гул — теперь уже оглушительный, наполняющий все пространство.
Пряник, не раздумывая, юркнул внутрь. Марта и Тоша последовали за ним.
Они оказались в небольшом гроте. Стены его были гладкими, словно отполированными водой, и испещренными теми самыми сиреневыми узорами, которые светились мягким, пульсирующим светом, освещая пещеру без всякого фонаря. В центре грота из расщелины в полу бил источник. Но вода в нем была необычной — густой, темной, мерцающей, как жидкое серебро с сиреневыми бликами. Она не журчала, а… пела. Тихую, сложную, завораживающую песню, которая была голосом самого гула.
И у этого источника сидел Ставрул. Он не спал. Он сидел, подперев голову руками, и смотрел на воду. Его ветви были неподвижны, а смоляные глаза отражали сияние родника. Он выглядел не испуганным, а… глубоко потрясенным.
Увидев их, леший медленно повернул голову. Его скрип прозвучал тихо и сдавленно.
— Вы тоже слышите?..
— Что это, Ставрул? — выдохнула Марта.
— Голос, — проскрипел леший. — Не шепот. Голос. Он зовет. Отсюда. Из самой глубины. Он… рассказывает.
Пряник подошел к самому краю источника, лег на живот и опустил мордочку к мерцающей воде, словно пытаясь заглянуть вглубь. Его отражение в странной воде колыхалось, искажалось, и ему вторило другое отражение — древнее, каменное, состоящее из света и теней.