До Хэллоуина оставалась неделя. Предвкушение праздника плыло в осеннем воздухе вместе с летящими паутинками и медленно опадающим ярким японским клёном. Город был фиолетовым и жёлтым, страшно-нестрашные рожицы и тыквенные оскалы смотрели отовсюду, рождая на губах невольную улыбку. Я тоже была яркой — лазурное пальто отлично сочеталось с горчичным шарфом и бордовыми волосами. И эта яркость почему-то скользила по моим губам лёгкой улыбкой, заставляя чувствовать себя сегодня очень женщиной, со странным томлением и странными желаниями глубоко внутри. Казалось — вот-вот, пара аккордов любимой песни в наушниках, и я взлечу в небо птицей и умчусь куда-то вдаль и ввысь, за неведомыми этому миру чудесами.
Меня приземлили жёстко, всего лишь одним окликом, полузабытым голосом, от которого противные мурашки расползлись от загривка по всей спине.
— Симона Льюис!
Исход дня потемнел разом — он не стал вечером, таким же ярким, как и день, расцветая чёрно-оранжевыми хэллоунскими огнями, а потускнел до обычной серой осенней хмари, тяжёлой и давящей. Тщательно спрятанные где-то в глубине памяти события четырёхлетней давности выплыли наружу сами — лес и камень, царапина и договор, странные светлые глаза (почему-то они в воспоминаниях теперь действительно светились фиолетовым) и вода из пластиковой бутылки.
Женщина стояла, прислонившись к косяку дверей маленькой кофейни, всего в десятке шагов от меня. Мне показалось, что она ничуть с того времени не изменилась — джинсы, толстовка, кроссовки, вот только сумки не было, зато в руках было два стаканчика кофе. Уверенным жестом она протянула мне один. Я думала тогда, что женщина намного старше моей мамы, и только сейчас поняла, как ошибалась. Ей было лет за тридцать на самом деле, не больше. Тогда она показалась мне некрасивой, и я подтвердила это сейчас — лицо было слишком большим, слишком длинным, она чем-то немного напоминала лошадь. И лишь светлые глаза сверкали по-прежнему льдистым блеском. Почему-то от этих глаз меня вынесло больше всего — на мне, желающей чуть приукрасить себя, сегодня были такие же светлые линзы.
На ватных ногах я подошла к ней и взяла стакан. Мне показалось, что язык прилип к гортани — так мне вдруг стало страшно. Потерянный договор железным обручем давил на мозг, сковывая — я не смогла бы признаться в том, что его потеряла, никогда в жизни.
— Зайдёшь? — она кивнула и зашла первой, придержав дверь. Это действительно было приглашение, не приказ — можно было не заходить, развернуться и уйти. Я выдохнула, глотнула кофе, обжигая язык и горло, и это непонятным образом придало мне решимости. И шагнула вперёд.
Этот дом, маленький, двухэтажный, с большими мансардными окнами, притулившийся на самом углу меж зданиями выше и современнее, я знала, хоть мой маршрут здесь пролегал редко. На первом этаже была кофейня со странным названием «Зелёный гладиолус». Помещение внутри было на удивление неуютным — низкие подоконники в двух окнах служили сразу скамейками, пара столиков, стойка, голые стены и огороженный занавеской из блестящих бусин вход, кажется, в гадальный салон. Единственный плюс — запахи кофе и свежей выпечки, дразнящие нёбо так, что потекли слюнки. На одном из столиков булочки и стояли, приглашающе заманивая присесть и угоститься.
— Что вам нужно? — грубо, пересохшим горлом спросила я.
Дети и логика — так себе явления по совместимости. Я была твёрдо убеждена, что помогла маме, но меня уверяли в обратном все, кому не лень. И постепенно из памяти всё стёрлось — женщина со странными светлыми глазами, жёлтая бумага, где-то потерянные алый бактус и сумочка с альпакой. Наша жизнь вернулась в прежнее русло, и никто так и не смог сказать, почему изменилась я, каждую минуту ожидая теперь подвоха — мамина ли болезнь, нарушившая моё безмятежное до этого существование, или ожидание расплаты по контракту, которого я почти и не помнила. Я стала другой — чуть более подозрительной, чуть более наблюдательной, но эти черты характера проявлялись во мне исподволь, постепенно делая замкнутой и настороженной. Мне не снились кошмары по ночам, и не преследовали страхи. Но тянущее чувство вины и неоплаченного долга всё равно угнетало.
А сейчас пришёл час расплаты, и мои ладони стали липкими и холодными от пота. Но кажется, мои страхи были только у меня в голове.
Женщина удивилась моей грубости. Она осмотрела меня теперь совсем пристально, будто сквозь черты лица стараясь не только мысли прочесть, но и выяснить всё моё прошлое с того момента, когда я ручкой вывела аккуратные буквы своего имени на ломкой бумаге.