Мне же уже было всё равно: то ли от бессилия, то ли от парализующих чар матери.
— Как же было бы проще, если бы каждый раз это были враги, — вздохнув, мама толкнула меня на дорожку, заставив упасть на спину и увидеть бескрайнее голубое небо над головой. — Вы каждый раз даёте клятву ковену, а ковен – это я. Как Основатель, я имею право карать каждого, кто решил нанести ему вред, даже если тот, но чаще всего та убедили себя, что это во благо. Увы, но по молодости меня неплохо так прокляли... Меня предают ближайшие родственники. Это сужает круг подозреваемых, но я всё равно каждый раз удивляюсь.
На мою грудь опустилась нога, острые когти легко пробили кожу, мышцы и кости, постепенно подбираясь к сердцу. Но даже в заглушающем все звуки стуке я расслышала слова мамы:
— Отпущенные годы не забрать,
Но коль предательством омыты твои руки,
Изволь же жизнь свою отдать
За право умереть без сильной муки...
Перехватив её взгляд, я сразу же закрыла глаза, не желая, чтобы она увидела раскаяние.
Так больно… нет… не от мучений тела, ведь их не было, от осознания, что даже сейчас, после всего совершенного, она всё равно любила меня, и поступила так лишь потому, что ей пришлось выбирать…
Дочь или ковен…
Ковен или я…
***
Милана Викарская
Пробуждение принесло чувство опустошения, словно я осталась собой, но при этом лишилась чего-то важного. Не было ставшего за этот месяц привычным шебуршения и писка, не было нити энергии, которая словно подпитывала меня и забирала всё плохое. Осталась лишь я...
И слёзы...
На казнь Талии я смотрела без эмоций, ведь внутри словно всё выгорело, оставив чёрные стены и крепкий фундамент. Когда когти маминой ноги пробили грудную клетку Талии, я даже не вздрогнула, а сестра осталась молчаливой, словно это и правда не принесло ей боли. Магия потянула саму жизнь предательницы, плотным потоком передавая её матери. Тело сестры постепенно иссушалось, а потом и вовсе рассыпалось пеплом, но даже он, казалось, стал частью силы, что впиталась в Верховную. Как и фамильяр Талии, существование которого она умудрялась всё это время скрывать.
Мысль о том, что моя мать – сама Виктория, Основательница, как-то легко уложилась в сознании, словно я всегда это знала, но предпочитала не замечать. Марии ведь по историческим сводкам было не так уж много лет, когда она стала Верховной, всего-то четыреста с лишним, её просто не за что было уважать Старшим. А я всегда наблюдала беспрекословное подчинение с редкими ссорами, происходящими обычно по делу. Конечно! Виктории ведь больше тысячи лет! Тут любой закроет рот и пойдёт выполнять любое её слово! Если желает остаться в живых…
Получается, что все те древние, о которых мы читали в книгах, кто жил до войн ковенов и во время них, разрушая сам мир, могут быть живы до сих пор? Это, наверное, испугало бы меня… в другое время, но не сейчас, когда я потеряла нечто важное – частичку себя.
— Эй, мелкая, — Гаран опустился передо мной на корточки, заглядывая в глаза. — Мне твоя помощь нужна. Ты как, отошла? Осилишь прыжка три-четыре, секунд на пятнадцать?
— Наверное, — прошептала я пересохшими губами.
— Твоё «наверное» мне не упёрлось! — зарычал колдун. — Чем дольше ты тут распускаешь сопли, тем больше гибнет народу на улицах! Там этот Гораций людей пожирает!
— Как это «пожирает»? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
— Проклятие насылает да жизни поглощает. Как мама наша с тобой, только она сознательно ограничивает себя, а этот троглодит уже с катушек съехал! Напомню: мы с тобой Старшие, а значит, должны защищать тех, кто слабее. Пить зелья тебе больше нельзя, так что играем с тем, что есть. Если поймёшь, что больше не можешь, все сигналы ты помнишь.
Я кивнула, принимая его условия. Гаран поднялся и взял меня на руки. От него, как всегда, пахло озоном – предвестником надвигающейся грозы. Казалось, он не вспотел ни капли, хотя его порванная одежда свидетельствовала о том, что во время моего краткого забытья он без дела не сидел.