Ну вот, глянул я раз, глянул другой… Нормально, вроде. Дисгармония никакая глаз не режет. В третий раз чуть подзадержался на ней – хорошо идет. Отвернулся. В беседе поучаствовал, откусил шашлы… ну, в смысле японской какой-то там снеди, а сам мозгами-то вдоль ручья следую, потому что вдруг показалось мне, что я ее давно знаю. (Читатель, который догадается сейчас на обложку книги посмотреть, сразу поймет, о ком речь.)
И тогда я решился посвятить ей долгий пронзительный взгляд, пусть даже и с риском обнаружения неполадок. Эту способность русских (даром что я тогда японцем был) упиваться самоистязанием, балдеть от безнадеги гениально обозначил еще Владимир Семенович, сведя многовековые ощущения в одну – но какую! – фразу: «Чую с гибельным восторгом…» Вот она – тайна русской души, тот самый аршин, которым Россию надо измерять, ключик, открывающий многие ларчики: от авося и запоев до отваги и бесшабашности, от величия и мудрости до дремучести и полной тупости, – когда сегодня, поковырявшись спичкой в ухе, не выбрасываешь ее, потому что ее еще зажечь можно, а завтра цыган деньгами осыпаешь; сегодня залетевшую в дом пчелу аккуратно, что не повредить крылья, отлавливаешь и выпускаешь в окно, а завтра крестьян по спинам батогами! батогами! или рыбу динамитом – глушить ! глушить!
Вот и я так же, с внутренним надрывом и воображаемым криком «эх, банзай, не банзай!», развернулся всем телом и стал неотрывно рассматривать ее.
Бывает и довольно часто, что за один сеанс тебе и не доведется обнаружить явных признаков дисбаланса наблюдаемой личности. Скажем, идет она по совершенно ровной поверхности, каждым новым движением дублируя движение предыдущее, и весь цикл видится вполне пристойным и соблазнительным. Но мы, осторожные ценители, знаем, что нельзя обольщаться таким однообразием; мы обязательно дождемся шанса углубиться во внутреннюю структуру походки в другом предъявлении, например, когда дама по той или иной причине вынуждена будет побежать. В этой экстремальной ситуации могут вскрыться все тщательно скрываемые недоработки, о которых ровный шаг не дает ни малейшего представления. Вот почему, несмотря на то, что я остался удовлетворен результатом пристального осмотра прогуливавшейся ведьмовки (эх, проговорился! Да ладно, чего уж там, вы уже и так, наверное, догадались), все же я решил не торопиться с окончательными выводами и оценками.
Дабы не создать у читателя ложного впечатления, что я сужу о людях исключительно по походке, должен сказать, что нет, не настолько я однобок. Я и в разговоре могу, и по лицу, и смех очень показателен, и соответствие одежды заявленным амбициям. Но только мне кажется, что походка – единственный элемент, который не врет, который не отрегулируешь, не подстроишь, сколько ни тренируйся. Можно рассекать подиумные волны наработанными движениями, призванными изображать изящество и утонченность, но вот эта легкая искусственность при постановке пятки на пол, от которой едва заметно кособенится и неуместно подрагивает коленка, показывает, что весь ваш аристократизм наигран, что искомый угол наклона икры к голени при полном шаге так и остался искомым, что кровь ваша хоть и горяча, но не игрива, что вы слишком серьезны и напористы в своем стремлении к благородству, тогда как благородство требует определенной степени легкомысленности и отрешенности от любого рода задач.
Смех? Смех – да, тоже изрядно характеризует человека, высвечивает отдаленные душевные складки. Но он менее объемлющ по диапазону и имеет отношение скорее к искренности, доброте, т.е. к отдельным показателям, чем к цельной картине натуры человека. Это как бы тембральная окраска музыкального произведения, что, естественно очень важно, но, согласитесь, по одним только тембрам невозможно судить о гармонической законченности симфонии. Закономерность здесь одна: у хорошей музыки хороша и тембральная сочетаемость. И закономерность эта не имеет обратного действия, т.е. хорошие тембра не обязательно предполагают хорошую музыку. Они предполагают, и нередко оправдывают предположения, но не обязательно.
Ведьмовка приближалась в компании двух девушек, о которых до сих пор я не упоминал по той причине, что даже беглый взгляд выявил столько несовершенств в их походках, что упоминать их как полноценных участниц знаменательного события, право, не было ни нужды, ни желания. Теперь же, когда Ведьмовка засмеялась (а она засмеялась), нужда эта возникла, поскольку не будь у нашей героини компаньонок, осталось бы неясным, почему она засмеялась, и могли бы даже возникнуть сомнения в здравости ее рассудка. Действительно, вдумайтесь-ка: шла себе, шла девушка вдоль ручья и ни с того, ни с сего – ха-ха-ха да ха-ха-ха! Дура дурой. При упоминании же ее спутниц все встает на места, ибо ясно, что это они ее рассмешили, а значит – не дура.