Смех ее не только не поколебал моей уверенности в возможности счастливой встречи, но напротив, дал дополнительный толчок моему вниманию или, проще говоря, не отвратил, а обнадежил.
– Милые сердцу скрипы! – сказал в этот момент мой собеседник, коим оказался один весьма видный деятель искусств, недавно ушедший на пенсию ввиду невозможности далее обнаруживать художественные образы, уже не обнаруженные когда-либо ранее им самим или его коллегами по цеху.
Какие скрипы? – изумился я, все еще держа в голове чистый и волнующий смех ведьмовки. Признаться, я вовсе не слышал, о чем он говорил, хотя довольно долго мне удавалось удачно вставлять междометия и восклицания в нашу, с позволения сказать, беседу. Все помыслы мои были устремлены к ручью, но зная, что собеседник всегда ведет речи напыщенные и пустые, я время от времени тоже изрекал что-нибудь универсальное, т.е. глупое, но возвышенное, вроде «бесконечность, сплошная бесконечность», не особенно беспокоясь за то, как такая фраза вплетается в общую сеть его сентенций. По-моему, вплеталось неплохо, поскольку каждую мою глупость он уважительно повторял и развивал.
Когда он упомянул свои скрипы, по непонятным причинам милые его сердцу, я как раз пытался понять: а чего я собственно ищу и высматриваю, вглядываясь в походки? Совершенство, идеал? Но я ведь все равно не знаю как они выглядят, следовательно не могу сопоставить видимое с неким образцом. Вероятно, дело тут в чем-то личном, в каком-то внутреннем (а может, и внешнем, божественном) восприятии тех…
– Милые сердцу скрипы!
Вот почему его скрипы так резко смутили мое сознание.
– Какие скрипы???
– Все эти скрипы дряхлых ящичков, тумбочек, дверочек, которыми было наполнено мое детство! Только я вошел в свой старый дом и взялся за первую попавшуюся под руку ручку, как она так славно, так знакомо, так ностальгически заскрипела, что мне ничего не оставалось, кроме как с головой окунуться в давно забытый…
Я отметил в голове, что через минуту-другую надо будет вставить что-нибудь типа «детство дает дорогу в жизнь», и вернулся к ведьмовке.
Процесс восстановления целостности человека путем обретения пресловутой «второй половинки» – это процесс сложный и мучительный, особенно для тех, у кого эту вторую половинку волей свыше разорвало на множество кусочков. Иногда сбор этих кусочков занимает всю жизнь, иногда не одну. И не будет покоя такому несчастному, пока он не сложит их все воедино. Нельзя ни ошибиться, ни попустить кого-либо. Но, хотя я немного завидую тому, кто после двух-трех попыток находит (или думает, что находит) равную ему недостающую часть, сливается с ней и остаток жизни уже не тревожится по поводу своей недоукомплектованности, все же я ни на что не променяю прелестей и треволнений, связанных с составлением мозаики моей души. Какими переливами играет каждый новый фрагмент, обретя наконец предназначенное ему место, каким радостным и всегда неожиданным светом наполняются остальные части того, чему должно быть одним целым! Но и цена ошибки возрастает неимоверно. Один неверный блик может полностью сломать все уже возникшие связи, уродливо исказить такую хрупкую гармонию. Вот почему я с замиранием сердца и необычайным тщанием присматриваюсь к девушке, которую хочу впервые.
Говоря «хочу впервые», я ни в коем случае не имею ввиду, что хочу ее с первого взгляда. В том и сложность, что пока ты до нее доберешься, даже при самом благоприятном раскладе, тебе придется бросить и второй, и третий, и последующие взгляды. И чем дальше забираешься, тем досадней обнаружить несуразность. Поначалу я был недопустимо оптимистичен и думал примерно так: ну и что, что у нее узкий подбородок (широкая ладонь, вызывающие уши и т.п. – неважно что), зато в остальном-то она просто великолепна! Но проходили дни, недели, месяцы и этот самый подбородок (далее по списку) становился настолько невыносим, что снился мне в кошмарах. Вот откуда моя привередливость, принимаемая часто за снобизм и позерство, вот почему с первого взгляда мне хотеть не суждено, приходится смотреть и смотреть, прежде чем возникнет настоящее желание. Но если пользоваться романтическим языком, вся вышеозначенная казуистика вполне невинна, все это – не меньше чем поиск идеала.
– Детство дает дорогу в жизнь, – сказал я, вспомнив о своих обязанностях собеседника.
– Да, конечно, – озадаченно, как мне показалось, согласился суровый самурай, подозрительно косясь на меня, – но какая связь между дающим дорогу детством и шелковичными червями?
– Какими червями? – пришла моя очередь озадачиться.
– Я говорил о китайских шелковичных червях.
Мне пришлось полностью оставить ведьмовку и поднапрячься.
– Но… у шелковичных червей тоже бывает детство, – сказал я неуверенно, пытаясь нащупать нить разговора.
– И что?
– И оно дает дорогу в жизнь.
– Кому?
– Червям.
– И?
– И получается шелк. Разве нет?
Самурай ничего не ответил и стал смотреть куда-то вдаль.
Как все-таки витиевата и непостижима человеческая мысль. Ну как он успел за несколько минут перейти от скрипучих ящичков к шелковичным червям? На каком перекрестке идей совершил он такой дерзкий скачок в сторону? Воистину, загадочен человек и самая загадочная часть его – мысль его.
Это, кстати, напоминает мне о предмете нашего повествования, от которого вы несколько увели меня в сторону. Да, то была первая встреча с ведьмовкой, первая в Японии, она же первая из тех, что я помню, по крайней мере, хронологически она располагается раньше других. Чем больше я в нее всматривался, тем сильнее во мне разгоралась надежда, что никаких огрех не обнаружится; чем сильней разгоралась надежда, тем более обольстительный образ рисовался в воображении; чем обольстительней воображаемый образ, тем реальней кажутся грезы; ну, а если грезы кажутся реальными, то это уже сумасшествие. Таким образом, почва для знакомства была готова. Но только с моей стороны.
Точку в нашей с вельможей разветвленной беседе о детстве шелковичных червей поставила гейша, спев примиряющую песенку на злобу момента. Снисходительный читатель понимает, что за толщей веков утратились многие трогательные рифмы и незатейливые персонажи этой песенки, и не будет судить меня строго за некоторую вольность в ее изложении. Оправданием может служить лишь то, что сам-то читатель, поди, забывает, где вчера снимал носки или подобные необходимые в хозяйстве вещи. Что ж тогда говорить об импровизации доброй гейши, более двенадцати веков невостребованно висевшей в воздухе (импровизация висела, а не гейша) на берегу далекого японского ручейка. Итак, песенка складывалась примерно так:
Милая бабочка
Трепещет на лепестке,
Но сколько тревог
Окружает ее.
Так и мы трепещем,
Не зная,
Какой ветер дунет
Из следующих зарослей.
О, бабочка!
О, заросли!
Как скоротечно время!
Оставим язвительные комментарии на долю бесчувственных критиканов, с удовольствием пожирающих свой хлеб благодаря тому, что он густо намазан такими вот идущими от сердца откровениями. Я же лишь замечу, что песенка достигла своей благородной цели: она позволила нам с пожилым самураем блеснуть друг перед другом слезою и уже больше не возвращаться ни к милым сердцу скрипам, ни к шелковичным червям.
Примиритесь же и вы с тем, что эта глава заканчивается, несмотря на то что в ней нет исчерпывающего описания нашей героини. Тем не менее, она полностью оправдала свое название, дав понять смекалистому читателю, что мы с ведьмовкой встретились.
В одной из грядущих глав я намерен коснуться второй стороны подготовки почвы для продуктивного знакомства. А впрочем, что тянуть? Сразу и приступим.