4 Степка – он по натуре дотошный. Если кто где кого процитирует, он тут же набрасывается: «Кто сказал? Где написано? Как фамилия?» Трудно при нем цитировать, хлопотно. А тем более просто разговаривать, когда он знает, что мысли твои никакими источниками не поддержаны, веками не проверены.
– Вот ты, – говорит, – к чему двух своих жен упомянул? Ты ж знаешь, что если ружье висит, то и жены должны вякать. Почему молчат?
Я говорю: про ружье, говорю, знаю, а жены – для передачи завидных нравов и обычаев, а также ради целостности восприятия, чтоб понятно было, что не юнец на первой стадии созревания, но муж, причем дважды.
– Это, – говорит, – ничего не дает. Я вон весь измордованный браками, живого места не осталось, а что толку? Как был в непонятках насчет их бабьего оскала, так и сейчас всякой красивой бабы шугаюсь, хоть вида и не показываю.
Я говорю: а ты, говорю, показывай, некоторым нравится.
Он, конечно, тут же накинулся:
– Кто сказал? Как фамилия? Ей понравится, а я потом женись? Это тебе в Японии хорошо было – одна, вторая, третью охмуряешь, – а у нас, сам знаешь, элементов не оберешься! (Это он так алименты называет.)
Я говорю: а ты, говорю, не женись, а втайне наслаждайся. Институт любовниц, говорю, никто не упразднял.
Степка настолько искоса на меня глянул, что неопытному собутыльнику могло бы показаться, что он вообще отвернулся.
– Слушай, Генацвале, – говорит, – скажи по-честному: ты патриот? Ладно, можешь не отвечать, потому что я все равно про себя говорить буду. Я – патриот. Я должен знать, что все, что я делаю, я делаю для кого-то. Скажем, я стараюсь, пашу глину, и мне от этого хреново, и глине не лучше, но я знаю, что кому-то от этого хорошо – родине, или партии, или начальству – неважно. Важно, что я не для себя, а во благо. Пускай мне хреново, но зато – патриот. Теперь, ты говоришь – любовница. Где здесь патриотизм, хоть бы и семейный? Жене, если пронюхает, хреново? Весьма. Если даже не пронюхает, то я ее все равно обделил – раз, недодал на-гора – два, нарушил безмятежность – три! Дальше: я, пока с любовницей кувыркаюсь, все это осознаю? Осознаю. Любовница, хоть и пищит, все равно что-то чувствует? Чувствует. Значит, и ей, хоть и хорошо, а все ж таки хреново. А если всем хреново, то какой же это патриотизм?! Кому хорошо-то? Мне? Мне – да, хорошо, но только одномоментно и в одном месте, а это место в патриотизме ну никак не заподозришь. Вот и выходит, что втайне наслаждаться – никакой радости, кроме удовольствия.
Я говорю: откуда ж, говорю, у тебя тогда столько жен было, если ты такой верный, как стрелка компаса?