5 Читателю, который, возможно, слишком глубоко вжился в образ доверчивого и оттого легко мыслящего потребителя свободных литературных конфигураций, известных как фикция, читателю, допускающему любое «что» при удовлетворении потребности в «как» – мой привет во-первых, а во-вторых: не так все просто. Если ты, дорогой читатель, думаешь, что я всего лишь отвязал свою фантазию и ошалело ношусь за ней по белым листам, как по спелым лугам, то ты ошибаешься. Дело в том, что я почти ничего не выдумал, а даже наоборот кое-где разбавил краски, чтобы не слишком повредить твою психику.
С другой стороны, правды все равно нет, потому что правд много. И это (наконец-то!) наводит меня на мысль о ведьмоньке, которая что-то совсем нас забросила. Итак, ведьмонька, Япония, берег ручья. Внимательно следя за ней, я заметил, что даже ни разу не глянув в мою сторону, она тем не менее видит меня, смеется со своими подругами и говорит к ним только для того чтобы я рассмотрел, как она смеется и говорит. Я впивался в нее глазами все сильней и сильней в ожидании решающего подтверждения этой блаженной догадки; мне нужен был разрешительный знак, взгляд, который спросит «видишь? нравлюсь?» и призовет к решительным действиям, бросит меня в пучину ее объятий. Вот она чуть склонила голову к подруге, что-то шепнула ей, засмеялась и… Но нет, пламя из ее глаз пролетело совсем рядом, выжгло траву под моими ногами, обожгло плечо и, скользнув по ветвям деревьев над головой, полыхнуло где-то в небе. Вот она наклонилась за цветком, сорвала его, понюхала (как все мелодраматически, как старо, но как действенно!), стала отворачиваться от меня в сторону подруги, чтобы показать ей находку и вдруг – легкий поворот головы назад, ко мне и – быстрый взгляд из-под ресниц и прямо в сердце! Так и есть! Теперь я точно знал, что весь этот милый спектакль был устроен для того, чтобы я мог заметить и оценить ее.
Но я не бросился в ее объятия безрассудно. Теперь настал мой черед блеснуть навыками тонкой игры. Мы-то с вами знаем, что даже когда все предельно ясно, не стоит идти напролом, грубо разрывая нежную ткань намечающихся узоров и откровений, ведь в конце концов мы будем упиваться тем теплом, которое вместе сплетем, а вовсе не обломками разрушенных в спешке препятствий.
Поэтому в течение последующих трех месяцев я тщательно планировал наше новое свидание. Да, да, именно свидание, потому что после того памятного взгляда я не мог воспринимать ее иначе как свою возлюбленную. Я подбирал, репетировал и отбрасывал сотни вариантов первой фразы, с помощью которой, как с помощью камертона, смогу настроить нас обоих на верный лад, задать верный тон нашей будущей какофонии. Чтобы не быть голословным, приведу некоторые ремарки, заготовленные для разных ситуаций, мелькавших в моем воображении и казавшихся вполне реальными. Вот они:
– Позвольте вас чмокнуть в щечку.
– Уважаемая, вы наступили на мое кимоно.
– Во сколько вам вставать? Я разбужу вас поцелуем.
– Скажите, о богиня, не вам ли вверена моя судьба отныне?
– Куда бы положить косточку?
– Ох! Вот и посол!
– Мне три!
– Вы много пьете, но я тоже ненасытен.
– Под кипарисом ждет вас откровенье, будьте там.
– Увы, нас сильно потрепало.
– Да, это сакура, притом еще какая.
– Очень.
– Давайте станем петь дуэтом.
– Забавная мысль посетила нас одновременно, вы не находите?
– Вдоль и поперек.
– Я с удовольствием возглавлю общество ваших воздыхателей и тут же уволю всех его членов.
– Теперь я не страшусь изгнанья из страны, страшней из сердца твоего изгнанье.
– Позвольте, вы здесь не стояли.
– Сраженья не было еще, а я уже сражен.
– Девушка, а как вас зовут?
Читателя ни в коем случае не должно настораживать, что некоторые из этих фраз звучат по-современному. Смею вас уверить, что за истекшие века человек совсем не изменился, никакие достижения наук и техник ничуть не ослабили того напряжения, которое возникает у бедного влюбленного перед лицом предмета его вожделения, он все так же взволнован и нелеп. А я был крайне взволнован все эти месяцы, да честно говоря, и по сию пору довольно нелеп.
Но фразы фразами, а времени я даром не терял. Я наблюдал исподтишка за моей чаровницей и, надо сказать, все больше терял голову. Я приходил к ограде ее сада и видел, как Яника бродит среди цветов, пропитываясь их дыханием, – так я узнал секрет ее ни с чем не сравнимого аромата; я видел, как она задумчиво сидит у пруда, опустив в него руку и слегка поглаживая волны, – так я узнал секрет ее плавной нежности; я видел, как замирает она, вслушиваясь в небо и ловя редкий свист далекой птицы, – так я узнал, что она умеет ждать. Много необходимых секретов выведал я, прячась в кустах у ее дома и не обмолвившись с самой Тосей ни словом, много стихов написал, пока томился в предвкушении ее. Но все это не помогло выбрать ту единственную фразу, которая сразу и безоговорочно покорит ее.
Между тем, приближалась осень. Жены мои, поначалу с интересом следившие за развитием событий, затосковали, потускнели и уже не верили, что я способен преодолеть свою необъяснимую нерешительность. Тогда они сговорились и, чтобы хоть как-то подстегнуть меня, – первая отказала мне от дома и вышла за другого, причем за человека низшего сословия, торговца какого-то, а вторая стала все время плакать, проситься в Китай и в итоге туда и уехала. С тех пор, вот уже сколько лет, я опасаюсь рассказывать женам о своих возлюбленных, даже если они таковыми еще не стали.
Тут, дорогой читатель, должен вас обрадовать: до меня дошло, что я, собственно, уже рассказал вам о японской составляющей нашего с ведьмовкой знакомства, и можно заканчивать эту часть и возвращаться в наши дни. Давайте так и сделаем.
Если же кто-то из вас все еще не устал от этих самурайских бредней и все еще мучается загадкой, а какой же все-таки была та первая фраза, скрывать не буду – она вышла совсем неловкой и неожиданной прежде всего для меня самого. Я сказал: «Да, я готов любить вас вечно».