8 Шум, шум кругом. Он не только «идет-гудет», он ползет, бежит, прыгает, налетает, подкрадывается; и он не только зеленый, он всех возможных оттенков противного.
Ладно еще, если ты сжился с ним, стал его равнодушным потребителем и производителем и замечаешь его только тогда, когда соседи в самодовольном озверении излишне категорично насилуют свою новую стереосистему, или когда под окнами работает трактор. А если ты не воспринимаешь ежедневный гул как данность, а слышишь каждый составляющий его звук, если не соглашаешься с этим шумом как с естественным фоном, а оскорблен нахальным его господством? Особенно его не-человеческой, его механической частью, которая, к сожалению, все-таки человечна по происхождению, хоть и анти-такова по сути. Без сомнения, больше половины сошедших с ума не выдержали именно этого бессмысленного нагромождения, вакханалии ненужных звуков, шабаша бестолковых громыханий. Мы и на природу едем не столько воздухом чистым подышать, сколько глотнуть тишины. Тишина и есть отдых.
Так или примерно так проповедовала мне Тося, пока мы сидели в тихом уголке лесопарка, куда городская суета долетала отдельными сполохами.
– Прислушайся, – говорила она, – слышишь, каким черным облаком висит там шум? Если сразу, за одну секунду, попасть отсюда туда, то можно оглохнуть. Но если приближаться постепенно, то и не заметишь, как обволакивает этот дурман, а значит, и не заметишь, что это дурман. И ведь мы в нем живем!
Я прислушался. Действительно, гудит издалека. А на фоне легко шуршащих листьев и редкого щебета каких-то птах казалось, что смотришь на огромную грозовую тучу, еще далекую, но уже пугающую. Я подумал, что и не припомню, когда в последний раз слышал шелест листьев там, внутри города.
– Оно, может быть, и не заметно, – продолжала она, – но раздражает, подавляет, сушит человека. Какой покой? какое созерцание? какие звезды?! Шум, шум, только шум кругом…
Она махнула рукой и замолчала. Странно, заметил я про себя, но ее голос совсем не мешает слушать тишину. Даже наоборот.
– Это потому, что разговор на двоих – тоже тишина, – сказала она, пристально глядя мне в глаза и хитро улыбаясь.
И тут до меня дошло! – Все это время она говорила, не открывая рта!
– Ты меня слышишь? – молча спросил я.
– Слышу, – молча ответила она.
Вторая
1 Все, чего до сей поры я вам нарассказывал, по трезвому рассуждению да после перечитки вполне мне нормальным кажется. Да оно такое и есть, выдуманного мало там.
Но бывало и другое. Не знаю, насколько вы прониклись доверием к байкам моим, но, чувствую, пришло время несколько его, доверие-то, поколебать.
Эту сферу, или полусферу, даже и не решусь обозвать-то как. Если б, скажем, мне это не писать, а читать пришлось, то скорей всего подошло бы слово «сказка», а то и «брехня». Ну, можно б было еще осовременить и назвать «мистикой» или «фэнтази». А уж если б я это по телику увидел, хо! – тут же выключил бы! Не люблю.
Но досталась мне роль полностью другая: рассказать. А самому себе, хочешь, не хочешь, верить иногда приходится. За что, про что роль такая досталась – то мне неведомо. А просто надо. А раз надо, то и буду. Может, как говорит Тося, как раз моей субъективности и не хватает для чего-то там, уж не знаю чего. Я же субъективен? Субъективен. Иначе, зачем я?
Которые уж совсем разочаруются в правдивости моей, должны тогда с другого боку глянуть: алкаш я. (Знакомые-то, поди, сейчас улыбнулись облегченно: мол, сознался, наконец. Привет вам, знакомые.) Ну, алкоголики, известное дело, мир по-другому видят. Не только граненый он у них, и не только сугубонаправленный, он еще истертый сильно. В обычном состоянии мозга голоса да глюки не очень-то разглядишь-расслушаешь, а вот когда эдак дней десять квасишь, а потом суток пять без сна, между «есть» и «нету», вот тогда всяких страстей натерпишься. Так что, если невероятным что-то в повествовании моем правдивом покажется, списывайте все на пьянку мою. А уж я расскажу как видел, или как думал, что видел.
Ничего себе вступленьице отгрохал! Саму историю и вставить некуда, листок уже кончается. Ну, к делу.
Ведьмовка моя, как уже отмечалось в этом средстве массовой информации, с виду весьма женственна. Все при ней, ничего лишнего, примечательна, примечающа… Тьфу ты! Не это хочу сказать! Хочу сказать, что ничего потустороннего за ней не замечается. Все эти трюки-фокусы, что я упоминал, она обычным порядком производит, без превращений, без внешней атрибутики, как простая баба. Ну, я и воспринимал ее как простую бабу, хоть и с причудами, а хорошую. А может, потому и хорошую, что с причудами. Причуда – это ведь когда при чуде. И однажды это чудо, при котором она, я увидел. Или чудо при ней.
Шли мы поздним вечером зимним по слабоосвещенной улице. (Так и тянуло написать «слабоосвященной».) Туман был. Если б не туман, я думаю, ничего б я не увидел. А то обогнал я ее и обернулся. А у нее со спины машина ехала, и прыгающем свете фар куски тумана то гуще, то прозрачней делались; тени так, знаете, объемно вырисовывались от деревьев, и от нее, и… от коня белого! За ней следом идет, мордой рук ее касается!
Я думал – приблезилось. Проморгался, резкость настроил, опять гляжу. Машина, хорошо, долго ехала, успел разобраться. Есть конь! Она ручки-то за спиной сложила, а он мордой в них тычется – призрачный, но очевидный! Машина проехала, темно стало, конь растаял, она подходит.
– Чего ты? – говорит.
– Конь…
– Ну, зачем же так сурово о себе. Нормальный ты парень.
Я настаивать не стал, думаю, еще раз надо убедиться. А Тося улыбается, как будто вопроса ждет. Я думаю: фиг тебе. Начни вопросы задавать – на антиалкогольную пропаганду нарвешься.
С той поры присматриваюсь. Когда туман да сумерки, конь – вот он, погладить можно; когда ясный день, врать не буду, – не видать. Но время от времени она по губам ладонью проводит и за спину ее отводит, а там она слегка подрагивает, словно в нее тычется кто. Да чего так «кто» – конь этот и тычется! А когда она думает, что ее никто не видит, не слышит, она с ним даже бормочет чего-то да поглаживает его. Сам видел.
Я, конечно, потом пробовал повыспросить осторожно, но она смеется и изображает непонимание. Ну и ладно, у каждого свои секреты. Конь, так конь. Лишь бы ей не мешал.