— При чём тут дети?
Марина промолчала.
— Видимо, мне всё время попадаются женщины, которые не могут забеременеть.
— Дурак!
— Дура!
— Всем наплевать, что у меня внутри. Никому не интересно, что я собой представляю. А мне так одиноко! — вдруг выкрикнула Марина.
— Одиночество — удел всех сильных людей. Мы рождаемся одни, умираем одни, даже детей мы зачинаем одни.
— Детей мы зачинаем вдвоём.
— Нет, наш путь одинок, и чем выше он, тем более мы одиноки. И дальше будет только хуже! Ты просто смирись с этим, перестань чего-то ждать, и всё будет много лучше. Понимаешь? Совершенно бывает только несчастье!
— Это что, твой девиз? А я хочу счастья, семьи, детей, пирожков с мясом, и чтобы везде пахло чистотой и порядком!
— А мира во всём мире не хочешь?
— Хочу и мира во всём мире, и чтобы Николь Кидман приезжала на Московский фестиваль, и чтобы я могла с ней выпить чашечку кофе и поболтать, показать новые рисунки.
— Марина, пойдём спать. Я тебе про обжору расскажу.
— Не хочу я ни про какого обжору! Не хочу. Ты же неудачник! Ты же ничего в жизни не добился!
— Я ещё молод!
— Все крупнейшие открытия делались в юности.
— Человек не знает своих возможностей!
— Блаженны верующие. Ты посмотри на себя, работаешь таксистом! По ночам сидишь в своей вонючей лаборатории и какого-то обжору выводишь. Мне за тебя стыдно!
— А мне за тебя стыдно. — Ивану сделалось не по себе. У него было такое ощущение, что всё это он уже слышал не один раз, что так же горела лампа и так же лежали карандаши. Он пожал плечами и вышел из кухни. Он не знал, что делать, то ли собирать вещи и уходить, то ли оставаться.
Через минуту в комнату въехала Марина, она держала в руках свои работы.
— Прости меня, мой золотой, и не бросай! Я знаю, знаю, я сама во всём виновата. Но я больше не могу, я не выдерживаю давления. Мне страшно, они все на меня смотрят и полностью от меня зависят — это ужасно. Я мечтаю быть свободной от всего этого.
— А ты как хотела? И хозяйкой быть, и ответственности не нести? Так не бывает. Но ты у меня сильная. Ты — глыба.
— Почему? Я маленькая, почти что малюсенькая! — Марина показала, какая она маленькая. — Никогда не могла понять, почему люди мне говорят, что я сильная.
— Как же ты себя любишь!
— Есть немножко!
— Это от неуверенности. Но ничего, я тебя заполню своей любовью до краёв, и в тебе не останется места для страха и сомнения. Знаешь, самые большие трусы становятся отважными героями. Человек всегда ищет то, чего не имеет, чего ему не хватает, если у него, конечно, есть жизненная потенция. Вспомни Наполеона — мужичок с ноготок, кожа покрыта псориазом…
— Разве?
— Да к тому же нищий корсиканец! А посмотри, чего добился. Поэтому ты у меня ого-го-го-го. Поняла?
— Не поняла! При чём тут нищий корсиканец и я? Не логично.
— А вера всегда нелогична. А ну-ка, повтори — ого-го-го-го!
— Ого-го-го…
— Нет, твоё ого-го-го-го не очень-то победительное. Надо глубоко вздохнуть и сказать себе — ого-го-го! Поняла?
Марина с шумом выдохнула и крикнула:
— ОГО-ГО-ГО!
Довольная собой, вернулась на кухню. Иван долго смотрел ей вслед, потом разобрал постель и укрылся с головой, перед его глазами стояло Маринино лицо, плюющееся словами: «Неудачник, ничего не добился, мне за тебя стыдно!» Неужели ей стыдно? Зачем говорить так больно? В ушах звенели Маринины слова, Иван попытался выдыхнуть их из себя, ничего не получилось, они цеплялись, вгрызались в мозг, сводили челюсти, после получасового метания Иван пришёл к твёрдому убеждению, что несчастным надо объявлять карантин, поскольку несчастье заразно, переходит от одних людей к другим и тяжело лечится.
Утром во вторник Владлен сидел в своём кабинете и пытался сосредоточиться, ничего не выходило, он чего-то ждал, руки сами собой рисовали. На листе бумаги он набросал портрет Елены, но вместо крупного Лениного носа у женщины получился курносый обрубок, решительное выражение глаз, без тени грусти или отчаяния, глаз человека или очень мужественного, или очень поверхностного, тоже совсем не подходило расслабленно-уютному облику Елены. За стеной мыли окна, поэтому то и дело раздавался характерный для этого процесса нервный звук. Владлен, обречённо мотнув головой, скомкал рисунок. В его кабинет вошла Лена, она держала в руках большой свёрток.
— Что это?
— Не знаю, курьер привёз.
Под бумагой был картонный ящик. Владлен тряхнул им, там что-то брякнуло.