Марина брела по тёмным закоулкам Москвы, и спешить ей совсем не хотелось, она вспомнила, что так и не перезвонила маме, хотя обещала… Откуда-то из детства выплыл образ матери — бледное лицо Веры Петровны, сидящей в свете жёлтого абажура. Она склонилась к пятилетней Марине, её чёрные волосы были распущены, глаза горели, высокий, совсем незнакомый голос неожиданно бросился вниз с белых губ:
— Ты думаешь, зачем я вас с Зинкой ращу?
— Не знаю, — пролепетала Марина, и её сердце, как китайская собачонка, поджало облезлый хвост.
— А зачем кормлю?
— Не знаю.
— Чего, глупыха, моргаешь? Смотри.
Мама достал огромный нож, таких же гигантских размеров вилку, мотки верёвки, открыла другой шкаф и указала на большой металлический чан.
— Сначала ты, как старшая, а потом Зинка.
И мама протянула тонкие пальцы-паутины и схватила Марину за шиворот, куда-то поволокла.
— Ты противная, непослушная девчонка, плохо ешь! А вот Зинка — хорошая девочка, упитанная.
Марине стало совсем невесело. Мама вплотную склонила лицо, беззвучно зашевелила губами, блуждающий взгляд чёрных глаз, заточенные брови. У Марины защипало в носу, и от ужаса захотелось в туалет, руки онемели, ноги безвольно подкосились.
И вдруг ворвался запах, запах родных духов «Мадам Роша», и он выдал маму. По этому французскому аромату Марина сразу же узнавала, вернулась ли мама с работы, он умел нашёптывать, в каком она настроении, и от этого запаха в сердце вселилась надежда, но мама почему-то рявкнула и вонзила в бока железные пальцы.
— Я тебя съем, негодная ты девчонка! А сначала разрублю на куски и сварю с укропом и лавровым листом! — И она откинула назад волосы и захохотала, так что концы её волос начали скрежетать по полу.
— И с луковицей? — Маринино сердце не выдержало — клапан был выдернут, и слёзы полились, грозя затопить всю кухню.
Неожиданно опасность рассеялась, жизнь стала приобретать запах ванили и шоколада — мамино лицо сделалось родным, оно открылось привычной улыбкой, перестав щериться хищным оскалом.
— Ты что, Маринка? Я же играюсь!
Марина, всхлипывая, начала смеяться, и мама тоже, и вбежавшая, заспанная Зинка тоже принялась за смех, весело повизгивая, хотя не совсем понимая причину общего веселья. И постепенно хохот заклубился под потолком, улизнул через окно и стал барабанить в соседские квартиры, но соседи, вырванные из сна, не обрадовались и стали стучать со всех сторон, и их стук требовал от счастливого семейства немедленного водворения порядка. Если бы советские граждане знали, что творилось в Марининой груди, какой ураган чувств бушевал, грозя разрушить хлипкие стены грудной клетки!
— А Зинка толще. С неё и надо начинать! — крикнула Марина.
Обиженная Зина засеменила розовыми пятками по направлению к детской. Ночная рубашка грустно белела в тёмном коридоре. Марина догнала сестру и поцеловал сонные щёки, мокрые от слёз.
И вот они уже лежали в своих кроватях, а мама была здесь, совсем рядом. Дети просили её поговорить тоненьким голоском, и мама, кривляясь, начала пищать фальцетом, и девочки постепенно уснули…
За детскими воспоминаниями Марина почти дошла до дома, вдруг сзади послышался подозрительный звук, она обернулась. Её разыгравшемуся воображению представилось, что за ней крадётся человек в чёрном плаще, он держит в руках мамин кухонный нож и хочет замахнуться им. Марина ускорила шаг, снежинки таяли на вспотевшей коже, ей уже что-то мерещилось впереди, слышались скрипы, вскрики, вздохи, которые начали сливаться с тенями длинных, уходящих в небо домов, спутываться с ветками деревьев, стукаться о пустые глазницы окон. Вокруг никого, никого в целом мире, она абсолютно одна.
Марина побежала, кружилась голова, в горле встал ком, который не давал дышать, а спускался всё, ниже, ниже, в живот, в пах, в ноги, и они больше не двигались, ватные, они не давали спастись от погони, которая была совсем близко, уже обжигала и наваливалась своей опасностью. Ноги вязли и не слушались! И всё потаённое, злое, как смрадное дыхание коричневой старухи, обступило Марину. Перед её глазами пронёсся коллаж из портфеля с блестящей пряжкой, сапога с божьей коровкой, красного мака из шёлка, снега, валящего за окном, беретки, сдираемой с её головы каким-то молодым человеком, чьё лицо она никак не могла разглядеть…