— Через неделю принесу.
— Ты помнишь, что в конце октября надо сдавать квартальный отчёт?
— Да.
— В прошлый раз ты опоздала, и мне пришлось вручать взятку нашей инспекторше.
— В этот раз не опоздаю.
Марина из-под мышеловки достала кассовую книгу.
— У нас сколько денег здесь оставалось?
— Пять тысяч в сейфе. — Ирина открыла глаза и посмотрела на мышеловку.
— Так, а где ещё пять? Я же тебе десять давала на прошлой неделе.
— Я пожарным заплатила.
— Врёшь, — пожарным платила я.
Ира тупо посмотрела на Марину, взяла в руки мышеловку.
— Не трогать! — вырвала Марина. — Где деньги?
— Ой, Марина, у меня голова болит. Не спрашивай. Можно я за пивом схожу?
— Дура! Если ты за две недели не наведёшь здесь полный порядок, я тебя уволю, дрянь такая. Так и знай. Мне с тобой миндальничать надоело.
— Не уволишь!
— Поставь в углу мышеловку!
Ирина неохотно встала.
— В цеху, около окна.
Бухгалтер зло посмотрела на Марину, но ослушаться не решилась — недавно она запустила в неё тяжёлой мраморной пепельницей, Ирина еле увернулась.
Поджидая Марину, таксист смотрел в лужу, подёрнутую серебристым светом луны, потом поднял голову и увидел её в квадрате стен. Луна ревниво глядела на Ивана, он усмехнулся и послал ей воздушный поцелуй, светило зарделось облаком. Иван улыбнулся, всё ему нравилось: и тёмные кирпичи, и сырые доски, наваленные сбоку, и железная дверь ателье; чувства не давали спокойно дышать, ему хотелось сжать весь мир руками, которыми он мог поднять машину. «Иван-великан» — зовут его в таксомоторном парке. И, вправду, всё его большое тело, кисти рук, широченные плечи говорят о его неземном происхождении, не могла такого родить земная, даже русская женщина, и температура тела у него была выше обычной, и зубы у него до сих пор росли молочные, и любить Ваня мог только очень сильно или ненавидеть, но тоже только очень сильно, а чтобы врать — нет, это не его.
Иван не услышал, как к нему приблизилась Марина, он только почувствовал её прикосновение, и ему вдруг стало больно, больно от сознания, что в его жизнь пришла его женщина, и пора терять свободу, и садиться на цепь, и громко лаять, охраняя её. У Ивана потемнело в глазах, и всё его тело задрожало.
— Подвезти?
Они ехали в тишине. Около Марининого дома Иван осторожно открыл дверь, подал женщине руку, и вдруг она вспомнила — это та же рука, что она видела после встречи с коричневой старухой, только тогда здоровенный кулак чуть не смазал ей по носу, а из окна машины неслись зубастые слова. А теперь он молчит, и его голубые глаза смотрят доверчиво, как глаза китайской собачонки. Иван покраснел, она провела пальцами по его гладковыбритой, пахнущей ёлкой щеке и, неожиданно разозлившись, отдёрнула руку.
Придя домой, Марина аккуратными глотками выпила травяной чай, от сенного, словно басистого запаха ей захотелось спать, откуда-то доносились звуки «Лунной сонаты», только теперь они не раздражали, а убаюкивали. Но всё-таки, кто так настырно может любить именно это грустное произведение Бетховена?
Китайская собачонка лизнула её, Марина уснула, а вокруг летали синие бабочки, и в углу сидела коричневая старуха и что-то шептала, наверное, занималась самовнушением по какой-нибудь новомодной восточной системе.
Глава 13
Наступило следующее воскресенье, оно было такое же охристое, как и прошлое, в небе завис желток солнца, а по земле всё так же лилась листва, и воздух тёк медленно и праздно. Марина встала поздно, плотно позавтракала, всё тело ленилось и не хотело быстро передвигаться. Она решила наконец сходить в музей, маму должна забрать Зина или Наташа, жалко, что они поссорились с племянницей. Марина подошла к окну и отдёрнула занавеску.
Во дворе стояло такси, похожее на африканского бегемота, замершего в дремотной послеобеденной лени, а водитель, как назойливая муха, кидался на его покатые бока и натирал их до блеска. Иван поднял грустное, бездомное лицо с глазами цвета опорожнённой бутылки и вдруг просиял улыбкой. Марина отпрянула от окна.
— Странный человек, может полчаса тереть одно и то же место. О чём он думает? Тоже мне, мудрость пятидесяти поколений школы Юнь, Дзунь, Пунь, — проговорила она вслух…
Они стояли в просторном помещении музея, где-то высоко отдавались звуки людских шагов. Сердце Марины норовило выпрыгнуть наружу, она разглядывала пейзаж Гейнсборо. Иван тоже смотрел, смотрел хорошо, его взгляд стал глубоким, почти безмолвным, а чётко очерченный рот был плотно сжат.