— Что это?
— Учёные борются за жизнь.
— Это можно купить?
— Конечно.
— А кому деньги?
— Вот сюда в банку.
Марина, отпихнув деньги Ивана, быстро отсчитала положенные сто рублей. Ткань на юбке местами прохудилась, но крой восхитителен!
— Кто это, интересно, шьёт?
— Моя соседка из ртутной, Нина Васильевна.
— Откуда?
— Из ртутной комнаты. Кандидат наук.
Марина вложила в бумажник записку с телефоном кандидата наук.
Они поднялись пешком на пятый этаж, пролёты были длинные, ступеньки чистые, а стены свежевыкрашенные в успокоительно-зелёный цвет, по которому, как цветы, росли фотографии учёных. Марина запыхалась. Только сейчас она заметила, что так и шла, держа Ивана за руку, она с удивлением посмотрела на свою влажную ладонь, странно, что она ничего не почувствовала, как будто так и надо, чтобы они шли вместе, связанные рукопожатием.
— Отдышись. У нас сильно пахнет, — сказал Иван, в его голосе звучала сила, которой охотно подчиняешься, он был добрый и немного влажный. Вдруг Марине пришла в голову мысль, которая быстро переросла в уверенность, что наконец-то она встретила своего… Опять! Сколько можно! Нет, нет, не может быть, своих было так много, а она всё одна. Ей опять захотелось убежать, спрятаться, но Иван уже толкнул дверь, на которой висела табличка «Ответственный за противопожарную безопасность, старший научный сотрудник И. В. Петров». И зачем она всё замечает, будто эта дурацкая надпись может что-то значить? На Марину обрушился резкий запах, защипало в носу, и зачесались щёки.
— Вот забыл закрыть!
— Чем это пахнет?
— Всем понемногу.
— Ой, попугай. А что это у него с клювом?
Волнистый попугай Пеструша читал наизусть Пушкина и вообще был эрудитом и личностью самой незаурядной, но внешность его была до ужаса безобразной. Длинный тонкий клюв спускался до брюшка птицы, оперение неряшливое, а окрас невнятный. Пеструша глядел на мир шалыми глазами и невыносимо страдал.
— Ему чего-то не хватает, — пояснил Иван.
— Может, ему здесь вредно?
— Может, и вредно, но не тоскливо. Пеструша — птица общественная! А клюв начал расти, когда он ещё у меня жил. Мы его ножницами обрезаем. В прошлом году привёз ему красивую жену — Зорю, она была лазоревого цвета, а характер тихий и покладистый. Думал, приживутся. Пеструшка в неё влюбился до безумия, читал стихи, но сердце красавицы так и осталось непреклонным. Пеструша так мучился, что чуть не умер, тогда я его сюда привёз, а Зорю дома оставил. — Иван внимательно посмотрел на Марину, словно пытался отгадать, о чём она думает.
Марина улыбнулась птице, Пеструша важно зашагал. Коричневый ободок вокруг шеи походил на шарф, перекинутый через плечо, глаза смотрели выпукло и лукаво, как будто он знал, что у вас на колготках дырка. Марину рассмешил этот взгляд лакированных бусинок, птица была такой забавной и хитрой, что ей вдруг захотелось посадить попугая на палец и увезти далеко-далеко, где его лилипутский голос смог бы всё время подавать отрепетированные советы и где бы не потели ладони.
— Дорогуша, давай поцелуемся. Сердце ласки просит! — сказал попугай.
— Посмотри, какие жирные цветы. Они обожают химикаты. По весне у нас просто джунгли, лианы разрастаются.
Марина стала глядеть вокруг себя — на столе, заваленном бумагами, графиками, бежал оленёнок, обсыпанный серебристой пылью, в углу валялись лыжные ботинки, на полке лежал старый, гэдээровский фен, на холодильнике проигрыватель «VEF 260-2» стоимостью в двести семьдесят советских рублей. Марине вспомнились швейные машинки её работниц, у каждой была черта свое хозяйки — у кого-то кокетливый бант, у кого-то фотография сына, у кого-то листки с памятками, что надо купить и что сделать. Марина почувствовала себя уютно.
— Мы можем идти, — сказал Иван.
— Нет, давай немножко посидим. Мне так нравятся эти склянки. А зачем они заткнуты марлей?
— Мы там посев делаем.
— Чего сеете?
— В питательной среде микробы.
— А зачем они нужны?
— Как зачем? — задумался Иван. — Ну, допустим, где-то разлилась нефть.