— Голову покрой, — донёсся до Наташи чей-то грубый голос. Около неё стояла старуха, одетая в коричневое глухое пальто. — Не трогай! — крикнула она через всю церковь актрисе, которая подняла её портфель, чтобы протереть пол под скамьёй.
— Тише, — сказала низким сценическим голосом актриса.
— Нагрешила, теперь кается. Бог жесток, он прощать не любит.
Актриса перекрестилась, потом перекрестила Наташу, встала и проводила её до выхода.
— Иди, милая, потом приходи. Возьми там стакан со святой водой.
Наташа благодарно поклонилась, схватила её руку и поцеловала.
Актриса стояла с тряпкой в левой руке, с поцелуем и слезами в правой, она ещё раз перекрестила девушку и снова взялась за работу.
Выйдя на воздух, Наташа ощутила досаду — мерзкая старуха испортила ей такие переживания, о которых она могла вспоминать с трепетом всю оставшуюся жизнь. Теперь эти минуты навсегда будут смешаны с чем-то коричневым и убогим. Наташа раздражённо бросила две монетки, которые звякнули о жестянку. Нищенка с заячьей губой низко поклонилась, Наташа побрела к реке.
Она сидела около реки, вода текла мертвенно и густо, переливаясь разными цветами засыпающего вечера, а наверху охристый лес вздымал красные языки, горя ненавистью к наступающей зиме. Наташа знала, что всё уже случилось и что она совершила самый страшный поступок в своей жизни — она предала человека, который был ей больше, чем отец и мать, Марина была её кумиром, женщиной, которой она подражала…
Весь мир разбился, и рухнула радость, которая всегда грела её. Наташа страшилась неминуемой расплаты.
Мимо пронеслась дурашливая птица.
Девушка вспомнила детство, как тётя Инга, двоюродная сестра бабушки — ведьма с широкими бёдрами и змеистой улыбкой, сказала ей стрекочущим шёпотом:
— Больше всего в жизни бойся огнедышащего быка. Он спешит пожрать тебя в своей похоти и жадности!
Что это значило — она, конечно, не поняла, тогда ей было лет семь, но много позже, когда они с Мариной сидели на берегу моря, мятежно бьющегося в каменистые берега, моря с седыми вершинами волн, тётя растолковала смысл этих ведьминских слов. В их роду всегда были эпилептики, юродивые и ведьмы.
— Наверно, она имела в виду, что не стоит даже ради любви предавать себя!
Алчность может внушить тебе совершить поступок, о котором ты будешь горько сожалеть.
Марина сидела на кровати в кремовом платье, на пол падали простыни, а из окна лился стареющий свет. В зеркале отражалась спина Ивана. Он стоял на коленях и снимал с женщины туфли.
— Ты похож на Давида! — прошептала Марина. — Если бы великий итальянец увидел твою спину, он бы обязательно…
Иван прижался к её губам, потом осторожно поднялся, боясь её вспугнуть.
— А ты похожа на райскую птицу!
Марина вскочила с постели и скинула одежду.
— А теперь?
Его кожа покрылась мурашками, а сам он весь задрожал, но не двинулся с места, продолжая пристально смотреть на неё. Марина сняла с себя бельё и тоже бросила на пол. Он продолжал неподвижно стоять, женщина сделала нетерпеливое движении. Иван почему-то отошёл к окну, посмотрел на закат, а потом резко рванулся к ней.
— Я так скучал! Я не могу без тебя. Не пропадай больше — это нечестно!
Он до боли сжал её, а потом овладел жадно, навалившись всей страстью, наполняя Марину древним ужасом и довольством перед мужской силой. Она колотила по его плечам, но в то же время крепко сжимала ногами его бёдра. Его движения, властные, не терпящие возражения, увлекали её, всё было быстро, неистово, когда задыхаешься от частоты, когда до краёв напрягаешь тело, чтобы потом разлиться в конце, когда отнимаются ноги, всё внутри наполняется тревогой, а потом обрушивается вниз, умирая, теряя своё человеческое существо.
Они успокоились на сваленных в комок простынях. По лицу Марины текли слёзы. Она прижалась к плечу Ивана с дышащей жаром кожей, от которой, как всегда, пахло ёлкой. Она опять чувствовала себя хрупкой, но не слабой. Иван погладил Марину по макушке.
— Маковка моя!
Где-то стукнула дверь, по лестнице побежали молодые шаги. Марине показалось, что кто-то замер, прилипнув любопытством к её двери. Она хотела подняться, чтобы прогнать паршивца, но тяжёлая рука Ивана подгребла её под себя, настаивая на покое. Шаги вновь ожили и просыпались вниз.