Глава 26
Вадик стоял в большом зеркальном холле Сбербанка, посреди которого бил фонтан. Всё вокруг дышало чистотой и молилось деньгам. Было тихо, но в этой хорошо продуманной тишине чувствовалось неспешное служение доллару. Монахи в аккуратных костюмах в серую полоску вежливо и благоразумно служили ему, кадя сигаретами в строго отведённых местах, читая молитвы с подмигивающих экранов компьютеров. Мимо Вадика прошла уборщица, таща за собой тележку с химикатами — даже она выглядела опрятно, вся пропитанная святым духом стяжательства. Молодой человек посмотрел на себя в зеркало, и ему впервые за долгие месяцы понравилось собственное отражение. Вадик прикоснулся к стеклу и вдруг потонул в его холодной, блестящей глади.
Он оказался в лесу среди дубов-исполинов, которые своими бычьими глазами смотрели на него и кивали. Поток воздуха окутал его и понёс, превратившись в серебристую пыль, спустил Вадика на землю. Трава под ногами звенела, а высокие с белыми головами горы вторили ей басистым смехом. Сквозь туман проступила взволнованность озера, похожего на огромный, одуревший от собственной алости мак. На поверхности озера качалась звезда, от которой к земле бежали красные вены. Вадик стоял в брызгах цвета.
— Вадик, ты чего? — донёсся до него голос уборщицы.
— Душа гремит, — сказал молодой человек, потом огляделся вокруг — с другого конца зала к нему направлялся толстый парень — его сменщик.
— Привет, лимита! — громко сказал тот и беззлобно расхохотался. — Как себя чувствует Наташа?
— Ничего, — Вадик расторопно улыбнулся. Он попал на работу благодаря начальнику охраны банка, который доводился двоюродным братом его матери, а этот толстун, рассекающий пространство своими ногами-башнями, был его сын, значит, троюродный брат Вадика. Толстяк протянул налитое яблоко, смахивающее здоровым румянцем на его упругие щёки.
— Это для неё из Алма-Аты. Апорт. Очень вкусное! — он опять хохотнул своим внушительным смехом.
— Не надо, человек-гора, у неё на них аллергия!
— Ну, ладно! — не особо расстроившись отказом, сказал он и откусил кусок с половину яблока. Уборщица увезла свою телегу, и молодые люди остались одни, толстяк, послюнявив палец, стал чистить пятно на груди.
— Не люблю непорядок.
Вадик улыбнулся и вдруг спросил:
— Чего ты больше всего хочешь в жизни?
— В смысле?
— Ну, твоя мечта.
— А-а-а, ну арфу.
— Зачем?
— Дурак ты, это моя мечта! А мечта не бывает зачем, она миф, придуманный сердцем. Обалдел я от повседневности, от загаженных сортиров, от вонючих бомжей, которые смотрят на тебя и ждут, что ты их позовёшь с собой в сытую жизнь. У моего друга недавно был концерт в католической церкви. Женщины сидели надушенные, собранные, стремящиеся вон от своих похотливых мужей и засранных деток. Мужики не обгладывали ноги соседок. После представления мне разрешили сыграть на арфе. Ощущение было незабываемое. Звуки вырывались из моих рук и неслись к сводам, а потом рушились, сметая всё пыльное, пошлое, смердящее. Мне даже не было голодно, а это со мной случается нечасто. Впервые в жизни мне захотелось вылезти из своего толстого, пердящего тела. Разве такое можно забыть?
— А почему именно арфа?
— Она красивая, большая и похожа на женщину, которая льнёт к твоей промежности.
— Ух ты, а ещё чего ты хочешь?
— Бешбармак, — он тихо рассмеялся.
— Что это?
— Куски варёной баранины и домашняя лапша. Так вкусно, что можно язык проглотить. В конечном счёте, человек — обивка для потрохов, которые всё время требуют к себе острейшего внимания. А ещё я хочу кружку холодного пива, чтобы сидеть и рыгать, смущая тех самых надушенных дам, чтобы неповадно было бросать своих волосатых принцев.
— Странный набор желаний!
— А ты чего хочешь?
— Денег, славы и чтобы, когда я возвращался домой, меня встречало улыбающееся лицо.
— Наташи?
— Ну, хотя бы.
Через час Вадик сидел в электричке и размышлял о своей жизни. В вагоне дремала коричневая старуха, на её косном и в то же время суетливом лице застыло выражение, что надо куда-то спешить и что-то успеть сделать. Вадик усмехнулся и отвернулся к окну. Там светило широкое солнце, оно ни к чему не стремилось, просто наслаждалось каждым мгновением своего бытия, давно потеряв счёт промелькнувших секунд. Оно смотрело на Вадика, как смотрят старики, прожившие щедрую жизнь. Вадик поёжился и представил, как Наташа напоит его чаем, как будет ласково мять суставы пальцев, и от этого стало невыносимо уютно.