— Наверное, Арчил здесь, — сказал Иосиф Борисович.
— Кто такой Арчил?
— Видный деятель российского бизнеса.
— Это его так охраняют?
Войдя внутрь, они отразились в семи зеркалах, сплошь утыканных лампами. Боковая дверь с золоченными ручками отворилась, и оттуда выпорхнуло пять девиц, они облепили зеркала и забились в них своими лёгкими платьями. Марина повела плечами:
— Поедем отсюда.
— Почему?
— Есть не хочется.
Но Иосиф Борисович уже обнимался с Арчилом, который был среднего роста, с нависшими бровями и грузным носом. Марину никто не представил, её посадили между двух громил с переломанными ушами и неповоротливыми шеями, их массивные руки ловко выковыривали улиток, Марина замерла, боясь, что и её подцепят на булавку и вытащат из ракушки.
Пять девиц расселись по своим местам, Марине показалось, что у каждой в глазу блестит по долларовому значку. Они не обращали на неё ни малейшего внимания, сидели чинно и ели ежевику. Иосиф Борисович тихо разговаривал с Арчилом, два гиганта поддерживали светскую беседу рассказами о своих победах над французскими полицейскими, поражая присутствующих дам разнообразием и изысканностью языка.
Марина ела рыбу с певучим названием и дивилась своей тишине, даже соль она не решилась спросить.
По кактусу бежала мошка, она взбиралась вверх по его колючему стволу. Светлана вспоминала, как она выскользнула из дома — метрах в ста от неё шла Марина. Эта её подпрыгивающая походка, весёлая чёлка из-под берета злили девушку, злили до тёмных кругов перед глазами. Ведь что же получается, что она училась четыре года, окончила институт с красным дипломом только затем, чтобы стать тенью, мучимой ненавистью к этой проклятой женщине. А Марина радуется холоду, замирающему в воздухе снегу, идущим навстречу людям. И ведь не берёт её никакая зараза! Всё равно, сука, вихляет бёдрами и в глазах ни намёка на сожаление, что родилась! В тот вечер, когда она кралась за ней, ей нравилось мучить себя, бередить многолетнюю рану, ведь хуже не будет, а это уже надежда, самая большая надежда, которую может испытывать человек, надежда отчаявшегося человека. Светлана обогнала Марину, вбежала в подъезд, быстро поднялась в свою убогую, пахнущую кошкой квартиру, схватила куклу и начала драть ей волосы, срывать одежды и топтать, топтать лицо до тех пор, пока пластмассовый череп не треснул, потом, обессиленная, повалилась на пол. Она плакала, а перед глазами лежало детское пальтишко, которое ей когда-то подарил папа, оно село и было почти впору кукле.
Света взяла куклу и отнесла к дверям Марины, но, передумав, выкинула чудище с расколотой головой в мусоропровод.
От перепадов электрического тока лампа чуть подрагивала. В доме Инги раковины были сделаны на английский манер, когда нет смесителя, а из каждого крана течёт холодная и горячая вода в отдельности, и чтобы получить тёплую, надо наполнить умывальник. Вадик набрал воды, помусолил кисточку об кусок пахнущего ландышами мыла и задумчиво намазал им лицо, опасной бритвой принялся соскабливать вместе с пеной двухдневную щетину, его движения были плавные, словно преисполненные какой-то таинственной значимости. Вдруг ночную медлительность прорезал крик. Он вспорол чёрное брюхо своей надрывностью, сулящей беду. Вадик опустил бритву в воду, в мутной слизи которой начали кружиться волоски. Сердце бежало скачками. Он быстро вошёл в комнату. Около раскрытого окна стояла Наташа, смотрела на луну и выла.
— Что с тобой? — спросил Вадик.
Девушка резко обернулась — перед ней незнакомый человек с белой плесенью на щеках и с чем-то блестящим и опасным в руке. Наташа рухнула на пол. Вадик подбежал к ней и попытался поднять — ему не хватало сил, тело было тяжёлым. Он волоком дотащил Наташу до кровати и опять постарался приподнять — ничего не вышло, тогда он закрыл окно, сорвал с постели одеяло и прикрыл беременную женщину, которая начала говорить детским, ущербным голосом, что делало её речь жутковатой:
— Каждую ночь мне снится один и тот же сон. Я бегу, меня преследует огромный великан, и от него невозможно убежать, он повсюду, он везде. Он встаёт из-за домов, вырастает из маленьких камушков, исчезает и появляется вновь. Он настигает, но не хватает, а продолжает надо мной издеваться.