— Тихо-тихо, т-ш-ш-ш, — зашептал ей Вадик, — всё будет хорошо. Я люблю тебя и буду любить до конца своих дней.
— Что?
— С тобой всё хорошо.
— Да нет же, как ты этого не понимаешь, что со мной всё плохо! — шёпотом возмутилась она.
— Это обычная беременная депрессия.
— Лучше убей меня, но не разговаривай со мной так. Мне снится один и тот же сон…
— Ничего не бойся, я рядом!
— Господи, ты только посмотри на себя! Он рядом! Да кого ты можешь защитить?! — Девушка резко села.
— Тебя.
— Ты сначала пойди деньги заработай.
— Наташа!
— Тоже мне Наполеон! Где завоёванные земли? Где царства? Где богатства? Ненавижу тебя, хлюпик ты несчастный. Ты никогда на мне не женишься! А ребёнка я убью.
— Наташа, что ты городишь!
— Я больше не могу так жить. Я не выдерживаю, — сказала она.
И вдруг Вадик начал плакать жалостливо и не к месту. Он как будто уменьшился ростом, Наташе показалось, что он одет в байковую распашонку и чепец, а снизу абсолютно голый. По полу покатилась пустышка. Наташа облизала её и хотела было засунуть обратно в рот Вадику, но он плаксиво потёр веки, ему попало мыло, а хнычущие дети меньше всего любят мыло, дерущее глаза. Он зарыдал ещё сильнее. Наташа бросилась к Вадику, начала вытирать ночной рубашкой его лицо, а потом целовать веки, щёки, нос, шею…
— Ты самое нежное существо на свете! Прости, прости меня, пожалуйста, — шептала она.
— Это ты прости. Это всё тот вечер, когда я заперся в ванной. Я знаю.
— Нет. Это не то.
— Ты ошибаешься. Это только говорят, что слова — сущая безделица, на самом деле они убивают, ими можно навсегда отбить охоту быть вместе. Я подлец, и поделом мне, жалкому трусу!
— Я сделала страшную вещь.
— Что полюбила меня?
— Да нет!
— Тогда другого?
— Нет. Давай ляжем спать. Я ужасно устала.
— Ты меня ещё любишь?
— Нет. — И она прижалась к нему головой, и запах её волос говорил, что губы врут.
Они легли рядом, и сон успокоил обоих. Кошмар больше не мучил Наташу, а Вадик всё время отодвигался от её горячего тела, хранящего сразу две жизни.
Светлана стояла около детского дома и смотрела, как дети беспокоят своими тяжёлыми ботинками жёлтую, притихшую листву — они пинали мяч, который от каждого удара жалостливо пищал. От этого звука лица детей озарялись вспышкой румянца, и они с новой силой кидались на бедный мяч. В их глазах играл странный блеск, а губы складывались в неприятные ухмылки. Наконец мяч, не выдержав мучений, испустил последний вздох. Дети резко развернулись и убежали за дом, а мёртвое красное тело так и осталось лежать на листве.
— Тётенька, хотите любви?
Светлана опустила глаза, перед ней стоял тот самый мальчик, которому она дала деньги. Он был одет в то же девчачье пальто и нагло смотрел на неё своими вздутыми глазами. Его большие отвесные уши просвечивали на солнце, что придавало ребёнку сходство с драгоценным божком, только уж больно тощим.
— Чего хочу?
— Любви.
— Какой любви? Тебе сколько лет?
— Тринадцать, сто рублей, и я вас по полной программе. — Он расстегнул ширинки, и тонкое запястье надломилось в неловкой позе.
Светлана строго сдвинула брови, ещё раз посмотрела на мальчика и представила, какая у него должна быть жизнь. Ничего не сказав, побрела домой.
В продуктовом магазине мужчина внимательно изучал товары. Он был маленький, худой, с гигантским носом, но самое удивительное в его непропорциональном лице были глаза — настороженные, чуть грустные и смиренные, он словно слушал ими. Безвольно склонённая голова в то же время была напряжена и будто ждала от окружающей жизни приказаний. Мужчина дотронулся до шоколадки, бережно взял её и понёс в вытянутой верёд руке. Расплатившись, вышел на улицу, сел на лавку и, закрыв глаза, начал медленно есть, присваивая себе каждый миг вкуса.
Из чёрной громадины осеннего вечера вышла девушка, она сильно хромала, но что-то в её лице, в красивых, словно вывернутых наизнанку волнением глазах понравилось ему, он сунул треть шоколадки в карман и незаметно проводил её до подъезда. Незнакомец, задумавшись, машинально нащупал свёрток и, доев лакомство, расправил фантик, вложил его в старый кошелёк. На шестом этаже включился свет — должно быть, девушка вошла в свою квартиру, ему захотелось приподняться на цыпочки и заглянуть ей в душу. Он перешёл на противоположную сторону дороги, чтобы лучше разглядеть, что происходит там, высоко, за тонкими шторами, испуганно вздрагивающими при сквозняке. Через несколько секунд свет погас. Мужчина посмотрел на нижнее окно, огромный мужчина обнимал хрупкую женщину. В соседнем окне бабушка расставляла на подоконнике пустые банки, наверное, стерилизовала посуду для консервирования, в третьем никого не было, но свет светился уютно и не одиноко.