Родители уложили Машу спать, к её правой щеке присох шоколадный след. Иван, послюнявив кончик пододеяльника, вытер щеку, девочка перевернулась на другой бок и открыла рот. Иван покраснел.
Люба с ожидание, даже с каким-то требованием заглянула в его глаза. Она взяла руку Ивана и провела по своей щеке. Ивана обожгло, он помнил эту кожу, это дыхание, а главное, глаза — синие, тревожные, морские. У него закружилась голова от мысли, что прошлое вдруг восстало из мёртвых и требует, чтобы его удовлетворили. Люба потянулась к нему и начала шептать, от неё пахло женщиной.
— Прости меня, прости за всё. Я просто не могла простить тебе Машу. А теперь мы будем вместе. Все втроём. Начать всё заново. Я до сих пор люблю тебя и чай пью только с твоей серебряной ложкой, я не могу жить без тебя! Ты мой муж, моя надежда и опора. — Пока Люба говорила, она раздевалась. Иван не сводил с неё глаз. Перед ним была молодая женщина с сильными ногами, тонкой талией и упругой, жадной грудью, ничто не изменилось в Любе — те же порывистые движения и та же полудетская, полуженская улыбка, когда она стеснялась. Он знал на вкус её груди — чуть будто луковые, и ему было страшно от блаженства, разлившегося по телу, от отвердевшей плоти. Люба приблизилась к мужчине, его передёрнуло от мысли, что сейчас случится то, чего он ждал и не ждал много лет. Он резко притянул Любу к себе, почувствовал, как у неё подкосились ноги, как в его объятиях обмякло тело, но неожиданно для самого себя он отстранил женщину, накинул на Любины плечи свитер и вышел из комнаты.
У Любы задрожали руки.
— Сначала женщина холодна, потом тает, потом липнет, — сказал она. Сегодня она услышала эту несуразную фразу по радио и поняла, что что-то произойдёт в её жизни. Произошло — её не захотел бывший муж, человек, в чьей любви она была абсолютно уверена. В каком-то помешательстве Люба встала на подоконник, посмотрела сквозь мутное окно на звёзды, которые ленились гореть, слезла и отправилась спать. На улице пошёл дождь…
…В неярком, боязливом свете купались былинки, за окном дождь играл свирельные гаммы.
— Музыка ненастья, — тихо, чтобы не вспугнуть звуки, сказала Марина, она сидела за столом, перед ней стояла ваза с сухими головками роз — каждый цветок был воспоминанием из прошлой жизни, из букетов, которые когда-то дарили любимые мужчины. Каждая роза напоминала о каком-то забытом человеке: этот был кореец с упрямым взглядом чуть выпученных глаз и волевым размахом плеч, этот — еврей с бородкой русского интеллигента и родинкой под глазом, а этот всё время задыхался, когда видел Марину… И вдруг она услышала грустные вздохи цветов, услышала, как идёт время.
Марина подбежала к телефону. Её губы были наполнены желанием сказать Ивану, как сильно она его любит и как благодарна за всё, что он сделал для неё. Никто не любил её так достойно, так мужественно. Она набрала номер телефона, тишина. Марина села на табуретку, расстроенно посмотрела на сухой букет. Иван никогда не дарил ей роз — энергичные гладиолусы дарил, царственные лилии дарил, революционные гвоздики тоже. Он как будто отгадал, что меньше всего она любит именно эти надменные цветы — современные розы с бесконечным стеблем и большой головой казались ей лишёнными женственности, как и современные женщины — длинные, узкие, независимые с маленькими, неразвитыми грудями.
Марина тяжело вздохнула. В дверь позвонили, и звонок показался родным и уютным, она слушала, вдыхая его звуки.
На пороге стоял Иван, он виновато смотрел на неё, а его руки держали жёлтые хризантемы, Марина обратила внимание, что у цветов вялые листья.
— Что это значит? Мы расстаёмся? — с вызовом спросила она.
— Нет, — но что-то в его взгляде насторожило женщину.
— Не пахнут. Ты мне изменил?
— Маша заговорила.
— Что?
— Рыся, она заговорила. Она меня назвала папой.
— А её мамой?
— Ты ревнуешь?
— Для этого я слишком уверена в себе.
— Рыся.
Она повернулась спиной, он обнял её и начал кружить по квартире, а паркет покрякивал, как старые люди, когда ты тормошишь их своей нежностью и мешаешь коротать старость. Они чуть отпихивают твои руки, бурчат, но их щёки невзначай оказываются под поцелуем, а глаза заискивающе просят не прекращать эту пытку…