Лица Марины и Ивана стали прозрачными, через них светилось счастье, сердца бились часто, и звук их сливался с поездом метро, с поездом, мчащим под землёй мечты пассажиров, с поездом, бьющим своей скоростью по сосудам подземки.
— Я люблю тебя больше всего на свете. Будь моей женой.
— Буду.
— Пойдём завтра подадим заявление.
— Завтра рано. Надо, чтобы чёрная полоса прошла и чтобы наша свадьба открыла широкую белую полосу.
— Широкую, во всю жизнь.
Он обнял её, его лицо с квадратным подбородком, с великодушными глазами, с чувственным, но не эгоистичным ртом склонилось над ней.
— Я люблю тебя больше всего на свете. Будь моим мужем.
— Буду.
— Пойдём завтра подадим заявление.
— Завтра рано. Надо, чтобы чёрная полоса прошла и чтобы наша свадьба открыла широкую белую полосу.
— Широкую, во всю жизнь.
Он посмотрел в её лицо, которое было такое беззащитное и бесстрашное одновременно. Которое подчинялось и властвовало. На родинки, рассыпавшиеся по щеке, и у него захолонуло сердце.
Они легли в постель, и их ноги и дыхание сплелись, и голова была над головой, и думали они об одном и том же, и надежда светилась впереди в бурном море их соединившихся жизней.
— Знаешь, — тихо сказала она, — я вдруг поняла, что, когда люди взрослеют, им всё меньше выпадает надежд, которыми одарена молодость. Люди становятся реалистичными и угрюмо шагают по земле. А так надо быть немного детьми, чтобы души не каменели, не теряли безумия, а оставались такими же светлыми, как и в восемнадцать лет, и дни тянулись так же долго, а не неслись бессмысленной чередой, когда не успеваешь ни за что ухватиться. Нельзя прекращать удивляться, нельзя, чтобы жажда жизни остыла. Человеческие возможности безграничны — надо только верить в это! И в сорок лет можно начать жить заново, главное, захотеть!
— Ты мне это говоришь или себе? — спросил Иван.
— Нам обоим.
Где-то зазвучал Бетховен, и жемчужный свет, омывающий их обнажённые, сильные в любви тела, чуть насторожился, а потом опять потёк по комнате, слизывая предметы.
— Откуда эта музыка?
— Не знаю, но кто-то её всё время ставит. Должно быть, тут поселился какой-нибудь рьяный почитатель «Лунной сонаты».
…Инга с расплёсканными волосами, с пылающим взором сидела на облаке высоко в небе.
Где-то внизу звучало море, похожее на водную пустыню с вздымающими волнами. Оно билось в каменистые берега. Повсюду гудел осенний ветер, предвещая смерть в зиме. Наташа посмотрела на Ингу, и лунный свет, запертый в серебро Ингиных волос, напел девушке:
— Если украдёшь, потеряешь себя. С давних времён наш род опасливо бережёт свою душу, сердце от растраты. Мы — ведьмы цвета мака, на нашем смехе летят лучи солнца, наша любовь вспахивает землю, наши слёзы орошают поля.
— Почему?
— Потому что каждый человек — это целая вселенная. И если ты будешь относиться к себе значимо, то никогда не совершишь малодушного поступка. Даже раскаяние не смоет грех с твоей души, расплата неминуема — Бог жесток и страшен в своём гневе. Зло — это яд, который постепенно отравляет человека и от которого нет спасения. Души слабы, они, как мягкие стебли, гнутся к земле, но в то же время тянутся к солнцу.
— Я верю в Бога.
— Нельзя любить Бога и не любить людей. Бог — это солнце, а люди его лучи, чем ближе к Богу, тем ближе друг к другу.
Что-то опрокинуло Наташу — верх стал низом, низ верхом. Она оказалась на дне моря, где всё бурлило сиреневым цветом, где плавали русалки с розовыми грудями, у бесстыжих дев были длинные когти, а когда они смеялись, то клыки вылезали из алых, порочных губ.
Слева от Наташи возвышался лес, он словно издавал стоны печали. Чуть приглядевшись, она поняла, что эта чаща состоит из человеческих костей, в которые дует ветер. Справа ближе к ней росли колючие растения, похожие на кустарник, они гнулись, тянули свои острые стебли, готовые в любой момент схватить и растерзать девушку. И вот одно из них раскрыло пасть, из которой повеяло чем-то протухшим, гадостным, растение рванулось к Наташе…
Она не знала, сколько прошло времени, но когда очнулась, то увидела русалку, которая плавала вокруг неё, звеня янтарным смехом. Хищное растение окаменело. Наташу била дрожь, русалка накинула ей на плечи сиреневую шаль, сплетённую из шелковистых водорослей. От этой шали по телу разлилось тепло, потом стало жарко, потом мышцы начали биться судорогами, шаль, словно сеть, связала её. Наташа не могла пошевелить ни одним членом, она начала задыхаться, захлёбываться, и чем сильнее она билась, тем меньше дыхания у неё оставалось. Растение ожило и опять стало тянуть к ней свои щупальца-щипцы, издалека долетел голос русалки: